— Проходите сюда, Лилия Юрьевна, а сын ваш пока может в гостиной телевизор посмотреть. Ты не стесняйся, мальчик. Проходи, делай, что хочешь. Тут все можно.
Лиля не стала его поправлять, что Матвей ей вовсе не сын, и он обрадовался так сильно, что даже задохнулся от своей нечаянной радости. Пристроив свой рюкзак на вешалку в прихожей, мальчик прошел в комнату. Он слышал, как смеялась на кухне Лиля, как деловито и обстоятельно звучал голос оператора Ильи, как уютно шумел чайник. Радость схлынула, зато неведомое ему раньше чувство острой опасности поселилось где-то в глубине живота, вызывая тошноту.
Матвей даже подышал широко открытым ртом, надеясь, что тошнота уйдет. Но она становилась все сильнее.
Из этого дома нужно было уходить. А главное — уводить Лилю. Это Матвей понимал совершенно четко. Черт, если бы у него был мобильный телефон, то он позвонил бы… Кому бы он позвонил? Наверное, папе Степки, дяде Сереже Лаврову. Хотя Матвей все равно не знал его номера. Как было бы здорово, если бы дядя Сережа сейчас был здесь.
Он же живет недалеко, тетя Лиля сказала.
Чувство тревоги не отпускало. Матвей и сам не знал, чего он так боится. Встретившийся им на дороге дядька был не страшным. Тревога была вызвана не встречей с ним. Ее источник крылся здесь, в доме."
"Включив телевизор, который заглушил звуки из кухни, мальчик стал обходить комнату, пытаясь понять, что в ней не так. Белые тюлевые шторы на окнах. Деревянная мебель, как нельзя более подходящая к самому дому — сосновый буфет с массивными чашками, дубовый стол, резные спинки стульев.
На стенах висели фотографии, и Матвей подошел поближе, чтобы их разглядеть. Когда-то у него тоже были семейные фотографии, на которых был изображен он сам и мама. Альбомы остались в той квартире, которую сдавала тетка, и Матвей переживал, что чужие люди выбросят их за ненужностью.
На одной из фотографий Илья Широков стоял за треногой телекамеры и снимал ледоход на реке. На другой он широко улыбался, обнимая за плечи маленького мальчика, видимо, сына, оставшегося после развода жить с матерью.
На третьей ел шашлыки в компании каких-то незнакомых людей. На четвертой обнимал за плечи пожилых мужчину и женщину, видимо, родителей. Фотографий было много. Илья Широков на них ел, пил, улыбался, спорил, снимал, разговаривал с разными людьми, лица которых Матвей сейчас рассматривал с каким-то болезненным любопытством.
У одной из фотографий он остановился как вкопанный.
