Вернувшись к столу, Дмитрий Козьмич сел в кресло.
– Значит, выбора не осталось, – сказал он. – В телеграмме брата еще была фраза: «смотри стол»… Думал, займусь потом, но откладывать нельзя…
Сунув руку под столешницу, он что-то повернул. Раздался тихий щелчок. Зеленый прямоугольник сукна съехал в сторону, раскрывая тайник.
– Об этом знали только я и Федор… Теперь известно тебе… Надеюсь на твою честь, Алексей Сергеевич. – Бабанов вытащил конверт, большой лист, сложенный пополам, и записную книжицу в кожаном переплете, старую и потертую.
– Узнаем, что брат оставил."
"В конверте было незаконченное письмо. Федор Козьмич писал:
«Дорогой мой брат Дмитрий! Сильно провинился я перед Богом и семьею. Так сильно, что и слов нет, чтобы покаяться. И покаяться не могу. Нельзя в таком каяться, язык не повернется. Оказался я без вины виноватым. Нет, виноватым во всем, только моя вина. Раз так, то и отвечать только мне перед судом высшим, судом Божьим. Пусть Господь всемогущий рассудит меня, и пусть…»
На этом письмо обрывалось.
Дмитрий Козьмич обернулся к Пушкину, который нависал над его левым плечом.
– Растолкуешь, о чем тут речь?
– Наверху дата, 25 февраля, – ответил он. – Накануне отправки телеграммы вам и внесения дополнения в завещание.
– И как это понять?
– Тут ясно написано: Федор Козьмич назначил себе Божий суд…
Тяжкий и глубокий вздох вырвался из самой души Дмитрия Козьмича.
– Да что же это, – проговорил он. – Всю жизнь вместе, и в делах вместе, всегда был Федору правой рукой, почитал старшим, рад был, что отец ему дело передал, он сильнее меня, умнее, ни в чем его не подвел, и вдруг такое…
Горевал Дмитрий Козьмич искренне, но недолго.
Отложив письмо, развернул лист. В правом верхнем углу стояла дата: «26 апреля 1894 года». Под ней время: «11 вечера». Чуть ниже крупными буквами было написано: «Духовное». Содержание было таким же кратким, как и предыдущее. По нему все состояние – дома и торговля, ценные бумаги и прочее имущество – передавались младшему брату Дмитрию Бабанову, который должен был распоряжаться так, чтобы приумножить капитал.
При этом ему вменялось в обязанность выдать Астру и Гаю Федоровну за хороших людей, обеспечив таким приданым, каким пожаловал бы отец. Дети их мужеского пола должны стать наследниками торговли Бабановых. Была упомянута и Василиса, которой отписывалась тысяча рублей на приданое. Своей жене Федор Козьмич не оставлял ничего, разрешая жить в доме год, а потом убираться куда глаза глядят.
