Мол-де разбирал он старые фотографии, увидел такую красавицу… Он, оказывается, в качестве эксперта ее квартиру осматривал и фотографию эту оттуда прихватил. Сразу, говорит, узнал руку большого мастера, Натана Белкина. Хотел даже поинтересоваться у него, при каких обстоятельствах была сделана эта фотография, но его отвлекли какие-то там дела. И вот только теперь он про нее вспомнил. И пришел ко мне.
— А к тебе-то почему?
— Во-первых, говорит, вы, Юрий Романович, работали с ней в одном отделении, может, вы мне что-нибудь интересное о ней расскажете, о том, как это ваша медсестра, такая опытная, отравилась ветеринарным морфием.
Как же, говорит, она ампулу-то не разглядела? Ну, а во-вторых, говорит, я давно хотел с Натаном Яковлевичем встретиться, да вот уже много лет ему не звонил, а возраст у него такой, что без предварительной разведки звонить боязно.
— Ну, а ты что?
— Я ему сказал, что тесть мой жив-здоров, хотя и пребывает в глубоком маразме, и вряд ли вспомнит эту самую фотографию. Которую, между прочим, делали по моей просьбе то ли для Доски почета, то ли для стенгазеты.
Сказал ему, что было это незадолго до несчастья с Семиной. Сказал, что сам удивляюсь, как могло такое с ней произойти. И вот тут-то и понял, что этот визит вызван не просто старческим любопытством.
— И что же такое он тебе сказал?
— А сказал он мне, что Семина отравилась чимкентским морфием и что незадолго до этого у меня в отдельной палате, за ней, между прочим, закрепленной, неоднократно лежал некто Ахундов, работавший в то время на чикментском заводе, на том самом, который этот морфий и выпускает.
И как раз в таких вот ампулах. И спросил, не думаю ли я, что это он ей эти ампулы подарил. Я, конечно, как ты прекрасно понимаешь, ничего подобного не думал, но сказал, что Ахундов у нас действительно лежал, поначалу как очень тяжелый больной в отдельной палате, где и познакомился с Ларисой. А потом он опять лежал в этой палате, правда, острой необходимости в этом не было. Но и он, и Лариса меня об этом просили.
Знаете, говорю, как это бывает? Можно, конечно, отказать, но вроде бы и причины особой нет. Любовь, сами понимаете. Что ж тут сделаешь? Да и не помню уже сейчас точно, сказал я, времени-то прошло очень много. Вроде бы мне кто-то по поводу этого Ахундова насчет отдельной палаты, то ли из обкома, толп из горкома звонил. Но точно сказать не могу.
— Ну и молодец. Все ты правильно сказал. Чего ты так испугался-то?
— Ты понимаешь, слишком уж этот Брадис много знает.
