Серый?
— Пошел ты… — прохрипел Сергей.
— Руки, говоришь, не слушаются? А ты вспомни, как они слушались в день моего рождения. Помнишь?
Сергей хорошо помнил, как убивал. Он двумя ударами превратил лицо Дрына в кровоточащую массу. Раз и два. Во второй раз труба пробила боковую стенку черепа, на ее конце остались крупинки мозгов. Значит, бил сильно. Еще как. С руками не было никаких проблем. Полное повиновение!
— То-то, — сказал Человек с Трубой. — Я понимаю, если бы ты собирался вышибить себе мозги или вогнать разбитый стакан в горло.
А то ведь — вену расколупать.
Смешно. Вон, смотрю, подготовился: вымыл тут все, продезинфицировал. Боишься сифилис на тот свет занести? Так ты бы потолки заодно побелил, Серый. Плитку положил, смеситель новый поставил. Глядишь, как фараон в гробнице отъехал бы…
— Заткнись, — сказал Сергей. — Я нисколько не жалею, что прикончил тебя, урод.
— Врешь, — рассмеялся Человек с Трубой. — Жалеешь. Ты сломал игрушку. Серый, которую никогда не сможешь починить. А я ведь и не спорю: да, сломал.
В блин разбил ее, сволочь ты такая. И теперь, как положено, пьешь водку, ширяешься, со всех сторон обсасываешь красивую мысль, что, мол, умереть гораздо проще и приятней, чем убить другого и потом долго жить. Так правда, Серый, все правда!
Вали отсюда скорей, рви вены, сдыхай на здоровье! А если рука дрогнет — так я тебе помогу по старой дружбе!
Человек взмахнул обрезком трубы, ударил по краю ванны. Раздался гулкий металлический стон, на пол посыпались оранжевые ошметки.
Сергей осторожно дотронулся пальцами до лба. Пальцы были холодные, дрожали.
— Пошел отсюда, — сказал он глухо.
Белые фасолины завращались в глазницах. Разрез на верхней губе разошелся в стороны, будто кулисы. Человек улыбался. Он ударил еще раз. Еще. Еще. От гула и лязга в голове Сергея что-то детонировало, взрывало ее изнутри, он даже почувствовал вкус металла во рту.
Лицо Человека с Водосточной Трубой вдруг оказалось совсем рядом, нависло над ним. Сергей взревел от страха и ярости — и ударил, метясь в черный косой провал на месте носа.
Кулак с мокрым звуком вошел в мясо; там должно быть мягко. Мягко и тепло.
Но костяшки врезались во что-то твердое, боль прошила руку до локтя.
Сергей открыл глаза.
Перед ним была только запертая дверь ванной. Больше ничего — и никого. С улицы продолжал доноситься стон истязаемой детворой металлической горки: бам-м-м… бамм-м… Сергей облизал губы, подергал дверь рукой. Да, заперта. Он сам ее запер, когда вошел.
