Но на майора это впечатления не произвело.
Однажды Сергей на двух страницах расписал, как шофер Гога топтал кладовщицу Алену Прокофьеву, заставляя ее в процессе соития есть парниковый огурец.
Докладная заканчивалась обычной фразой: «Никаких следов интересующего нас товара обнаружить не удалось». Агеев прочитал сообщение с обычным кислым выражением лица и мрачно произнес: «А при чем здесь огурец?» Похоже, что он воспринимает Серегину писанину всерьез. Или делает такой вид, чтобы обойтись без разговоров на действительно серьезные темы.
— Почему никто на «стрелку» не приехал? — через день после перестрелки спросил его взбешенный Курлов. — Я предупредил заранее, а людей постреляли — и все. Как будто так и надо!
— Накладка вышла, — Агеев скосил глаза в сторону. — Мы все передали, это милиция напортачила…
И весь разговор.
Нет, этими интеллигентскими штучками их не прошибешь, просто себя взбадриваешь, стравливаешь пар…
Сергей запечатал сообщение в длинный, европейского формата конверт и сунул между зелеными томиками Есенина.
Потом сжег бумажки с набросками. Агеев советовал писать сразу начисто и обещал оскопить тупыми ржавыми ножницами, если хоть одна молекула черновика окажется не уничтожена. Выполнит ли он свое обещание — неизвестно, а вот его собственные товарищи по труду точно порвут на части, если хоть что-то пронюхают про содержание Серегиных сообщений. Сергей тщательно растер в пепельнице пепел и выдул черную пыль в форточку.
В эту минуту отец постучался, сказал через дверь:
— Мать ужинать зовет.
— Сейчас, па, — ответил Сергей.
— Она зовет уже в шестой раз.
— Да… Сейчас.
Когда тяжелые шаги отца удалились по коридору, Сергей придирчиво осмотрел книжную полку, снял один зеленый томик и, заложив в него конверт, спрятал в ящик стола, ящик запер, ключ положил в карман и только тогда отправился ужинать.
С недавних пор семья трапезничала раздельно, в два этапа: сначала отец, потом — мать, или наоборот; Сергей сам выбирал, к кому из них присоединиться. На этот раз он ужинал один.
Мать приготовила голубцы, они успели остыть, и сметанный соус был похож на холодную потрескавшуюся лаву.
Потом пришла мама, поставила на огонь чайник, сказала осторожно, с надеждой:
— Я видела у тебя на столе какие-то бумаги, Сережа. Ты пишешь для кого-нибудь?
Сергей вздрогнул так, что кусок голубца упал обратно в тарелку. Потом до него дошло: мама, наверное, думает, что он решил снова заняться журналистикой.
Смехота.
— Не знаю, ма, — сказал он. — Работаю в стол.
