Привалившись спиной к стене, я смотрю в ее перекошенное тревогой лицо.
— Наташ, не говори Роме, а!... Зачем нам всем эти проблемы?
— Нам? У меня нет проблем.
— Пожалуйста, — просит, сложив руки в молитвенном жесте. — Пожалей себя и ребенка! Ты же знаешь его характер!
Если бы у меня были силы, я, клянусь, ударила бы ее.
Она говорит о нем так, словно знает так же хорошо, как и я. Словно их отношения гораздо ближе, чем они хотят показать. Какое право она имеет просить меня об этом?!
— Девушка едет с вами? — спрашивают меня, когда мы подходим к машине скорой помощи.
— Я могу! — тут же отзывается Ильяна.
— Нет. Понятия не имею, кто это.
— Наташа!... Не рассказывай Роме! Прошу тебя, — слышу, прежде чем хлопок двери отрезает меня от ее навязчивости.
Облегченно выдыхаю.
Когда мне сообщили, кого именно придется снимать, первой моей реакцией было полное отторжение. Я больше не планировала с ней встречаться никогда.
Но затем подумала, взяла себя в руки и твердо решила, что справлюсь.
Я перед ней ни в чем не виновата, и стыдиться не собиралась.
Но выходит — не рассчитала силы. Ильяна прошлась солью по моим ранам и напомнила о том, сколько раз я была предана.
Пока меня везут до больницы, несколько раз измеряют давление и слушают сердцебиение ребенка. Задают уточняющие вопросы. Меня больше не мутит — наверное, причиной действительно были приторные духи певицы.
Потом приемное отделение, кипа бланков, разрешений и заявлений. Я все ещё чувствую слабость, поэтому вынужденно прошу о помощи.
Самой мне все это не заполнить.
Медсестра вписывает данные моих документов в бланки и вдруг задает вопрос, который вгоняет меня в ступор:
— Кому из близких вы доверите информацию о вашем здоровье?
Поставив локоть на стол и закрыв ладонью глаза, я задумываюсь.
А кому?...
Маше? Денису? Иде?...
Боже мой, какой бред!... Какое им дело до моего здоровья? Они все близки мне иначе.
Может, Галине Семеновне?
Нет, точно нет. К чему ей тревоги в таком возрасте?
— Наталья? — негромко зовет девушка, — Можно указать телефоны родителей, брата или сестры.
— У меня никого нет, — проговариваю глухим голосом.
— Тетя?... Дядя?...
— Нет, — мотаю головой, — Нет...
— Отец ребенка?
Почувствовав неожиданную и дико необходимую мне сейчас с ним связь, киваю. Какой бы сильной ни была на него обида, Рома продолжает оставаться единственным близким мне человеком. Ближе никогда никого не было.
