— Рассказывай, — смотрит на меня в напряженном ожидании, переводит взгляд на бумажки в моей руке и делает шаг к лестнице. — Нин. Ты чего молчишь?
Глава 27. Это лирика
— Нина…
Явился. За такси, что ли, проследил?
Каков мерзавец.
Обрюхатил студентку. Но это ладно.
Он одарил меня двойной радостью.
Это что вообще такое! В сорок пять лет после подозрений на рак простаты так четко выстрелить в меня и пробить гормональную защиту.
Вот это наглость.
И только он мог так меня нагнуть.
Сволочь.
— Нина, — в его глазах пробегает тревога.
Вот же бык-осеменитель. Ни стыда, ни совести. Я согласна была на одного, а он меня на двух развел.
— Нина… Только не говори, что ты…
Я спускаюсь на несколько ступеней, сворачиваю заключение узистки в трубочку. Ветерок треплет мне волосы и насмехается над моей удачливостью.
— Ты… козлина, Глеб… — еще на пару ступеней ближе к нему.
Настороженно вскидывает бровь.
— Нин…
Я молча кидаюсь к нему и я в ярости избиваю бумажной трубочкой. Он уворачивается, а я продолжаю его остервенело лупить.
По лицу, плечам, рукам.
— Знала бы, что ты мне такое приготовишь, то замуж бы за тебя не вышла!
— Нина!
— Заткнись!
Бац-бац-бац!
По лбу, по щекам, по макушке.
— Я не смог не приехать! Нина!
— Да лучше бы тебя кастрировали! Самец чертов!
Ловко уворачивается, резко отступает в сторону и возмущенно смотрит на меня.
Конечно! Я же на святое покусилась! На его фаберже! Как я посмела такое сказать?!
— Я должен быть тут!
Бросается ко мне, вырывает смятую трубочку из моих рук, когда я опять замахиваюсь, и рычит:
— Тихо!
— Пошел ты! — злобно взвизгиваю на него и толкаю в грудь.
Оторвать бы ему его бубенцы и закопать в клумбе.
Выдыхаю через нос, шагаю к лавочке и сажусь. Дышу тяжело. В пиджаке жарко, по шее скатывается капелька пота.
На крыльце притаились две женщины. Прижали сумочки к груди и переводят взгляды с меня на Глеба и обратно, ожидая продолжения моего отчаяния.
— Тут не на что смотреть!
Из меня так и прет агрессия. Я готова и на этих двух незнакомок кинуться с кулаками.
Меня рвет на части.
И это не печаль, ни сожаление, ни страх.
Это дикая злость.
Глеб расправляет бумажную трубочку, рассматривает снимки узи, аккуратно отворачивает их и вчитывается в строчки.
Женщины на крыльце ждут. И кажется, что даже не дышат.
Скоро весна расцветет зеленью, теплом и солнцем. И под этим солнцем я буду злая, беременная и с сильным токсикозом. От запаха цветущих деревьев и кустов меня будет мутить.
