А Николаю дали на сборы всего пятнадцать минут, чтобы не ждать следующего поезда. Мог ли парень тогда подумать, что его просьба к Арнольду сообщить Тане о своем отъезде обернется тем, что потом он стал воспринимать как жизненную катастрофу?
Ему не дано было знать, что как только Арнольд увидел Таню, он тут же решил ее отбить у своего однокашника любой ценой, готов был пустить в ход самые недостойные приемы, чтобы добиться взаимности девушки. Он сумел склонить на свою сторону будущую тещу, с ее помощью перехватывал все письма Николая, организовал отправку телеграммы о том, что она выходит замуж.
Потом Арнольд устроил получение Таней телеграммы, якобы от Николая: «Я ВСТРЕТИЛ ДРУГУЮ ТЧК ПРОСТИ ЗПТ НО СЕРДЦУ НЕ ПРИКАЖЕШЬ ТЧК НИКОЛАЙ».
Таня долго не желала поддаваться на уговоры матери и держала Арнольда на расстоянии. Однако после этой телеграммы их отношения заметно изменились. А потом Арнольд сделал Тане предложение. Она подумала и дала согласие. После этого Кучачаев уговорил ее переехать в Новосибирск, чтобы там, как он выразился, начать все с чистого листа.
У них двое детей, дочь и сын, оба уже взрослые.
О Николае в семье Кучачаевых по взаимному молчаливому согласию никогда не вспоминали, но Арнольд всегда чувствовал, что Таня все еще не может забыть его. Самого Арнольда она так и не полюбила, всего лишь терпела его. Он это тоже чувствовал.
Спустя многие годы Кучачаев наконец-то понял, что смертельно устал играть роль, взятую на себя. Ему вдруг захотелось освободиться от чувства вины, которое навещало его все чаще и чаще.
Он стоял на подножке вагона и говорил Береженникову, оглушенному услышанным:
— Коля, я подлец, которому нет прощения. Можешь набить мне морду. Если скажешь, чтобы я бросился под этот поезд, то я это сделаю.
Но Николай, у которого в тот момент вдруг застучало в висках, а под ногами закачался перрон, ничего ему не ответил. Он испытывал такое же ощущение боли, как если бы кто-то чужой бесцеремонно сорвал присохший бинт с подживающей раны.
Он молча ушел, не желал видеть того человека, который называл себя его другом, а поступил как злейший враг.
С той самой поры у Береженникова появилось стойкое ощущение того, что он прожил чью-то чужую жизнь, своя у него вообще не состоялась.
— Знаете, я несколько раз намеревался найти Танин телефон и позвонить ей, но что-то меня всегда останавливало. Какая-то боязнь, какой-то внутренний психологический барьер.
