— A y батюшки я спрошу благословения на наше решение. Мне кажется, что теперь уже можно ехать за нашими помощниками… — закончил отец Пимен.
Идя обратно в Решевей, мы уже реже сбивались с верного направления. Появилось чувство тропы, идти было легко, так как инструменты и продукты мы оставили под большим камнем на поляне. Должно быть, я шел очень быстро, потому что мой товарищ постоянно отставал и бурчал на меня:
— Ну, опять циркуль зашагал… — имея в виду мои длинные и худые ноги.
Прости меня, мой товарищ, что я не научился тогда придерживаться строгих правил в горах — не терять из виду идущего сзади спутника.
Архимандрит улетел в Москву, забрав письма к батюшке и моему отцу, а я остался в палатке, занимаясь уборкой мусора в доме, ремонтом окон и расчисткой тропинок в буйных зарослях летних трав. Ручей, который прежде тек через дом, мне удалось повернуть в старое русло, расчистив его от каменных завалов. За этими трудами меня и застали местные жители, прося отслужить на Псху заупокойную панихиду.
В селе старший егерь решил представить меня председателю сельсовета, грузину, который в это время находился в гостях у него дома. Им оказался коренастый грузный мужчина, уже явно навеселе. На столе стояли закуски и бутылки с деревенским вином.
Без лишних слов председатель налил по стакану мне и себе и произнес:
— У нас горы не курорт, если не пить, помереть можно, хех! — засмеялся он.
— Твое здоровье! Пей!
— Я не пью! — ответил я, решив стоять до конца.
— Я тоже не пью… — перевел в шутку мой отказ грузин. — А теперь пей со мной, ну!
— Я вообще не пью! — твердо держался я своего слова. Лицо председателя побагровело:
— Да ты что это себе позволяешь?
Но прежде чем он перешел к известному выражению «ты что, меня не уважаешь?», присутствующие вступились за меня. Видя, что собравшиеся в комнате настроены против него, председатель рассмеялся:
— Это я его проверял! Дай руку! — он протянул мне руку и пожал ее.
— Уважаю!
На следующее утро почти все население Псху собралось на кладбище, где снова, как в прошлый раз, стояли столы, уставленные едой и бутылками с вином. На воздухе мой голос был плохо слышен, и во время ектений приходилось напрягаться. Мощный хор всего села с избытком компенсировал мое слабое пение. После панихиды все расселись за столы, и начались тосты, вначале строгие и печальные, а затем шутливые и порой даже совсем не к месту.
