Несколько дней назад от сенатора Амвэла пришло распоряжение: подразделение гвардии «Стоглавый пес» — сотенная рондала магов, почти полностью состоящая из новобранцев, — направлялось на границу Акмала, где война с драконами была почти проиграна…"
"Война. Это слово не сходило с заголовков газет и при каждом удобном случае слетало с губ сплетников. Ходили слухи, что сотни акмальских беженцев уже наводнили мелкие имперские города у границы, а торговые караваны спешно меняют привычные маршруты, потому что даже дикие племена каннибалов на западе страшат их меньше, чем Драконы…
Какой-то забулдыга, горланящий песни у дверей круглосуточного трактира, при виде меня прохрюкал что-то несвязное, явно похабного содержания.
Но, разглядев в неверном свете фонарей файтон и накинутый на правое плечо плащ с нашивками инквизиторского рекрута, икнул и распластался на земле, голося о пощаде и прощении.
Я оставила его без внимания.
Тоска и тревога, как терпкое вино, горчили на языке. Я знала, что никогда больше не вернусь в этот город, — однажды кто-то другой шагнет на разноцветные мозаичные мостовые, вдохнет ароматный ветер, услышит, как потрескивают в фонарных навершиях светляки и звенит цепью пес во дворе зажиточного бюргерского дома.
Не знаю, почему вдруг во мне зародилось и окрепло это чувство: возможно, это был просто страх погибнуть на поле боя, а возможно, вычитанная где-то мысль, что люди «всегда уходят навсегда»[2] — вместо них возвращается кто-то другой…
Город, как живой, чувствовал мое настроение и словно бы напрашивачся на разговор — то бросая редкие, сорванные с вечнозеленых крон листья, то пугая резким кошачьим мявом из полутемных подворотен.
Я шла, шаги отдавались легким гулом, и каждый из них был словом прощания.
«До встречи…» — шептал мне город, вздымая волосы на затылке теплым, пахнущим пылью и булочками ветерком.
«Прощай», — отвечала я.
* * *— Стройся в колонну по двое! Илиферы, держаться своего трибула!
Солнца Мабдата палили немилосердно.
В унисон молотили сапоги по земле, подымая в воздух густые клубы пыли — та безжалостно забивала легкие, царапала песчинками глаза.
Гвардейцы споро выстроились в колонны. Справа от меня с потерянным лицом топталась Нисса, слева — незнакомый тощий парнишка лет двадцати. Впереди браво расправил спину какой-то верзила, заслоняя почти весь обзор. На площади было жарко, душно, и широкополая черная шляпа, которая была мне немного велика, только усугубляла положение.
