Когда, бледный и ослабевший, он смог говорить, то первым делом потребовал:
– Покажите мне Бухарова.
Алексей Николаевич сначала не сообразил:
– Зачем он тебе? В мертвецкой лежит, жмурик жмуриком.
Но Оберюхтин настаивал:
– Покажите.
Тут до сыщика дошло, и он рассмеялся:
– Иона, ты думаешь, это уловка с моей стороны? Чуть-чуть отравить, потом откачать, чтобы ты заговорил с обиды?
«Иван» мрачно кивнул:
– Вы, легавые, на все способны.
– Ну ладно. Идти можешь?
– Лучше завтра. А покуда я помолчу.
– Хорошо. Я помещу городового в камеру, а еду тебе станет носить из буфета околоточный надзиратель Делекторский.
Которому ты чуть дыру в груди не проделал. К другой пище не прикасайся!
На следующий день они втроем приехали в военный госпиталь. Иона спустился в морг, посмотрел на труп товарища. Потом прочитал заключение доктора Онкеля: отравление большой дозой цианида.
Лыков не удовлетворился этим и повел бандита к доктору. Тот как раз перебинтовывал Васину шею.
– Вот человек, которого твой атаман ранил при побеге.
Васин, расскажи, как дело было.
Городовой с трудом изложил. «Иван» сделался мрачнее тучи – понял, что сыщик не врет.
– Вон как, Алексей Николаич, – пробормотал он со злостью. – Приговорили, значит, меня.
– Кто, Вареха? – уточнил Делекторский.
– Да какой Вареха? Он дюжинный «иван», такой же, как я. Нет. Меня другой человек приговорил. Хотя какой он человек? Одно слово: черт.
– Поехали, расскажешь под протокол, – предложил сыщик.
Бандит вдруг попросил сиплым голосом:
– Алексей Николаич! Спасите меня, пожалуйста.
– Если всю правду скажешь, мне легче будет его поймать.
– Все скажу. Мне теперь о своей шкуре думать надо. Вареху с Шиповым он, вишь, освободил. Они ему еще понадобятся. А нас с Бухаровым решил кончить. Ну-ну…
Они заперлись в допросной Первой части. Никита Никитич сел записывать, а Лыков поставил на стол чайник с крепким чаем и сахарницу. Сказал:
– Ешь больше сладкого, тебе надо силы восстановить.
Оберюхтин намешал в стакан песка и начал:
– Я знаю этого человека под фамилией Вязальщиков.
Чтоб ему в третьем колене анафемой быть! – Откашлялся и продолжил: – Зимой тысяча девятьсот третьего года, когда японец начал угрожать, нас перевели с Сахалина на материк. Я оказался в Алгачской тюрьме. Не бывали там, ваше высокоблагородие?
– Бог миловал.
– Вот, а я сподобился. И сразу угодил на «Птичьи Острова». Это, так сказать, каторга в каторге. Особый корпус для штрафованных: пять темных карцеров и пять светлых.
