Мы тоже не смотрим собственные Игры. И потом, он в нашей команде, так что это бессмысленно.
— А победитель двадцать пятого года здесь есть? — осведомляюсь я.
— Вряд ли. Он уже наверняка умер, а Эффи дала мне записи только потенциальных соперников… — Он задумчиво крутит в руках кассету. — А что? Думаешь, стоит взглянуть?
— Это единственная Квартальная бойня. Вдруг выясним что-нибудь стоящее? — На самом деле мне тоже не по себе. Словно мы собираемся вторгнуться на личную территорию Хеймитча. Хотя с чего бы? Те Игры смотрел весь Панем.
И все-таки… Ладно, признаюсь, меня просто разбирает любопытство. — А Хеймитчу можно и не рассказывать.
— Ну, если так… — соглашается Пит.
Он ставит кассету, я устраиваюсь рядом с ним, пью молоко (которому мед и пряности придают божественный вкус) и, забыв обо всем, погружаюсь в мир пятидесятого сезона Голодных игр. После гимна президент Сноу — совсем еще молодой, но от этого не менее мерзкий с виду — читает карточку для второй Квартальной бойни, привычным торжественным голосом провозглашая, что на сей раз дистрикты обязаны предоставить вдвое больше трибутов.
Следующие кадры уже рассказывают о Жатвах. Список имен кажется мне бесконечным.
Голова идет кругом при виде толпы детей, обреченных на верную смерть. Ведущая в нашем Двенадцатом дистрикте — не Эффи — точно так же начинает с бодрой фразочки:
— Дамы вперед! — и объявляет имя: — Мэйсили Доннер!
— Точно! — вспоминаю я. — Мамина подруга детства.
Камера находит в толпе Мэйсили, прильнувшую к двум другим девушкам.
У каждой из них белокурые волосы. Очевидно, это дочери торговцев.
— А вот, кажется, и твоя мама, — глухо произносит Пит.
Он прав. Когда Доннер мужественно высвобождается из объятий, чтобы взойти на сцену, я узнаю одну из белокурых девушек. Надо же: в моем возрасте мама на самом деле, без преувеличений, была настоящей красавицей. А та, что рыдает рядом, держа ее за руку, очень похожа на Мэйсили, но не только… Лицо ужасно знакомое.
— Мадж! — удивляюсь я.
— Ее мать. Они были близнецами или вроде того, — поясняет Пит.
— Отец как-то раз говорил.
Перед глазами возникает жена мэра Андерси. Мама моей подруги. Та, которая половину жизни проводит в постели, отрешившись от мира, скованная ужасной болью. Не знала, что у них с моей матерью была общая привязанность. Вспоминается почему-то, как Мадж появилась в метель с коробкой обезболивающего средства для Гейла. Как подарила мне брошку покойной тети — Мэйсили Доннер, трибута, погибшего на арене.
