И что со всего этого они имеют? Восемь часов прошло с тех пор, как они практически предъявили Бороде обвинение в укрывательстве подозреваемого, почти поймали его на вранье, а где результат?
Результата не было. Никто не занервничал, никто не начал совершать ошибки, никто не пришел с повинной. Сидят они в служебной квартире, краковскую колбасу жуют, молоком запивают, вот и все их дела. Сколько еще людей нужно дернуть, сколько намеков сделать, чтобы сдвинуть лавину с места? Да нисколько. «Гибляк» это, а не расследование.
Волков восемь месяцев в могиле, ему уже до фонаря, узнают ли столичные опера, как он смерть принял, или нет. И Паршину без разницы, посчитают его самоубийцей или отыщется преступник, сунувший его головой под выхлопную трубу. Так почему же ему, полковнику Крячко, это все должно быть небезразлично?
– Да гори оно все синим пламенем! – Он сам не ожидал, что выскажется вслух.
Гуров взглянул на напарника, отложил в сторону бутерброд, стряхнул крошки с колен.
– Чего шумишь?
– То и шумлю, что надоело все, – признался Стас.
– Домой хочу, свежих щей хочу, под горячий душ хочу!
– Душ и здесь есть.
– Ерунда тут, а не душ, – раздраженно передернул плечами Крячко. – Вода, как остывший кисель, чуть теплая и какая-то липкая. Под таким душем не мыться, а нервы расшатывать.
Он вскочил и начал мерять шагами комнату. Гуров какое-то время наблюдал за его шатанием, потом толкнул кресло, оно подкатилось к ногам Крячко, и попросил:
– Сядь, Стас, нечего маячить!
– Не могу я сидеть! – оттолкнул от себя кресло Стас.
– Бесит все это, Лева, понимаешь ты это?
– Понимаю, – не стал спорить Гуров. – Но потерпеть придется. Время еще не вышло, нужно подождать.
– Чего ждать, Лева? Пока Борода придет к тебе с кипой листов, где будет его чистосердечное признание? Не дождешься ты от него признания, и сам это прекрасно знаешь. Ждем мы напрасно.
– Нет, не напрасно. У кого-то обязательно нервы не выдержат, и тогда он начнет говорить правду, а заодно топить товарищей.
– Не будет этого, Лева, не будет.
Никто к тебе не придет, никто не признается в убийстве. А знаешь, что на самом деле будет? Мы просидим в этой дыре еще несколько дней, потом соберем манатки и уедем в Москву. И все останется без изменений. Смерть Волкова так и будут считать несчастным случаем, а смерть Паршина – суицидом. Вот что будет, Лева, и в обратном ты меня не убедишь.
– Ты недооцениваешь ситуацию, – начал Гуров. – В нашем распоряжении не так мало возможностей. Давай рассуждать, что мы имеем.
