Сухие теплые ладони Зибеля прикоснулись к нему, стали массировать шею, плечи и голую спину, растирать затылок.
— Ну, как ты? Живой?
— Живой, живой, — прохрипел Коркоран. — Мы на курсе. Теперь еще бы посадить этого ублюдка… все кишки вымотал…
Жжение исчезло. От рук Зибеля струилась бодрящая теплота. В передней части кабины, перед обвисшим веретеном контактной пленки, поблескивал вогнутый полусферический экран с искрами звезд. Курсоуказатель выводил тихую нежную мелодию. Они неслись к Роону, приближаясь к нему на сто километров за каждую секунду.
— Сейчас все пройдет, — сказал Зибель. — Ну, вот, уже прошло… Ты в порядке.
Коркоран попробовал сесть, но это ему не удалось.
— Какой там порядок, — буркнул он. — Вид, наверно, как у покойника…
— Нормальный вид. Хочешь, покажу?
Черты Клауса поплыли, лицо начало стремительно меняться: подбородок сузился, радужка глаз посветлела, почти растворившись на фоне белков, губы сделались ярче, волосы стали черными, короткими и очень густыми. Теперь Коркоран глядел на себя самого — такого, каким вчера явился перед потрясенным экипажем.
Врба не обманул — никаких имплантов ему не всадили; киберхирург, сообразуясь с программой, потрудился над пигментацией волос и глаз, а кожу сделал побледнее. В остальном — почти никаких перемен. Коркоран не подозревал, что так похож на фаата. Открытие было не слишком приятным.
— Что такой кислый? — спросил Зибель. — Физиономия не нравится? Ничего, Пол, ничего! Вера тебя и таким полюбит, и дочки от папы не откажутся.
Опять же не навсегда ты у нас в брюнетах. Вернемся на борт — и твои рыжие патлы тоже вернутся.
Если вернемся, подумал Коркоран, но, заглушая крамольную мысль, пока она не добралась до Зибеля, промолвил:
— Я такой. А ты каким будешь?
Его друг почесал в затылке. Совершенно человеческий жест, мелькнуло в голове.
— Учитывая мой возраст, надо соорудить что-то посолиднее… лет этак на шестьсот-восемьсот. Ну, например…
Волосы Клауса стали длиннее, в них появилась прозелень, губы немного отвисли, от глаз к вискам побежали крохотные морщинки.
Признаки возраста у долгожителей-фаата были не так заметны, как у землян, но все же они существовали, проявляясь через несколько веков, обычно на исходе тысячелетия. Коркоран знал об этом, но никогда не пытался вообразить, сколько проживет сам, — мысль остаться без Веры и, очевидно, увидеть смерть дочерей, внуков и правнуков, его страшила.
Постепенно силы вернулись к нему.
