Мой дядя позитивный, его супруга — еще позитивнее. С ними мне легко, и я знаю их с самого детства. И я хотела их видеть еще каких-то долбанных четыре часа назад…
— Диана! — обращается ко мне Ольга. — Держи подарок…
Она обнимает меня и целует в щеку.
В нашей семье такие жесты не приняты, может поэтому Ольга всегда ассоциировалась у меня с вот такими нежными объятиями. Она вручает мне бумажный пакет.
— Там всякие девчачьи плюшки… — поясняет она. — SPА-набор…
— Спасибо…
— Оксана, привет… — обращается Ольга к матери.
— А Володя где?
— Едет… — отмахивается она.
Я присматриваюсь к ее лицу, пытаясь понять, что в действительности мать думает о его отсутствии. Что об этом знает. И ничего не могу понять, ведь мои мысли вращаются каруселью, и я изо всех сил стараюсь держать на лице улыбку, но это так сложно, что в горле то и дело тесно.
— Привет… — Лёва стискивает меня. — Поздравляю.
Я деревянная в его объятиях, но он вряд ли это поймет. Он не тот человек, который способен оценить язык моего тела. Тот, кто на это способен, звонит в ворота, когда Дима разливает по бокалам шампанское.
Я забираю у него свой бокал, зная, что за этим столом не смогу проглотить ничего. Мой желудок превратился в сжатый кулак, его не отпускает.
Осадчий появляется на пороге дома с огромным букетом цветом. О — огромным."
"Поверх белой футболки на нем рубашка с пальмами, голубые джинсы слегка подвернуты внизу. И он не надел свои линзы, поэтому сейчас он в очках с тонкой роговой оправой.
Данияр смотрит на меня из-под стекол, и я чувствую, что сегодня все через задницу не у меня одной.
Осадчий серьезен, в движениях резок. Он спешил, я знаю. Все делал впопыхах. Но он серьезен не поэтому. Я не знаю, почему. Я эгоистично думаю лишь о себе, о том, как заставить себя дышать, глядя в его глаза после почти трехдневной разлуки.
Я чувствую. Снова. Так много всего. И до боли кусаю изнутри щеку, переводя взгляд с лица Данияра на цветы…
Я делаю шаг, забираю у него букет. Дан прижимается губами к моему виску, твердо говоря:
— Поздравляю.
Ты умница.
Его пальцы слегка сжимают мой локоть, мы стоим вот так, в сантиметре друг от друга. Я, он и его цветы.
— Ты вообще спал? — спрашиваю я.
— Да. Пару часов.
— Может, тебе постелить… — я мотаю головой в сторону лестницы на второй этаж.
— Лучше накормить, — сообщает Осадчий.
Раньше мы коснулись бы губами, встреться вот так. Губами, телами. А теперь касаемся с проклятой осторожностью, будто каждое прикосновение что-то значит.
