Даже самое маленькое значит больше, чем язык Осадчего у меня во рту, чем его член у меня в ладони. Даже самое маленькое прикосновение сбивает мое дыхание, теперь они все особенные. И его взгляд — стальная твердость, за ней его неозвученные мысли, которых я боюсь.
Дан устраивается за столом, пока я занимаюсь цветами. Жмет руку Диме, хлопает по плечу Лёву. Я наблюдаю за Осадчим через распахнутые двери, соединяющие кухню со столовой. Ловлю его взгляд через плечо.
Я чуть ли не роняю вазу в раковину, когда под напором сквозняка из-за открытых повсюду окон с грохотом хлопает входная дверь.
— Володя пришел… — встрепенувшись, объявляет мать.
Сердце ударят о ребра. По шее поднимается краска.
Лучше бы он не приходил. Лучше бы его здесь не было!
Я вожусь с цветами долго и упорно. Слышу в столовой голос, который сейчас ненавижу. Приветствия, дежурные фразы, которые Дима разбавляется своим весельем. Я слышу голос Осадчего. Откашлявшись, он говорит:
— Добрый вечер…
— Диана… — зовет меня мать.
Это неизбежно.
У меня во лбу появился третий глаз.
Он смотрит на происходящие так, как никогда раньше я не смотрела, — по-настоящему: на моего отца, восседающего во главе стола с невозмутимым видом; на мать, которая принимает его опоздание и двухдневное отсутствие. И сколько таких вечеров, дней у нас было?! Сотни?!
Я поднимаю взгляд, встречаясь с отцом глазами. Его взгляд демонстрирует предупреждение, оно совершенно ни к чему. Я никогда… никогда не выносила “сор из избы”. Это зашито в меня с долбаным материнским молоком! Но это не значит, что я могу сдержать эмоции, когда смотрю на отца через стол.
Его лицо становится суровым. Знакомая суровость. С детства она заставляла трепетать, поджимать хвост. Уважать. А теперь с меня магия этого взгляда соскальзывает, я вижу лишь человека с гребаной кучей недостатков.
И я жду, что может быть он хочет передо мной извиниться?
За то, что у нашей семьи никогда не было совместного отдыха, за то, что отец никогда не проводил со мной время. И с Ильей не проводил. За то, что увидела сегодня.
Теперь, когда мне двадцать, может быть он объяснится за то, что никогда нас не любил?!
И я смотрю на него с этим зарядом в глазах, не скрывая.
Мы с Данияром соприкасаемся бедрами под столом, потому что Осадчий сидит, широко разведя колени. Все это время он вел вежливую беседу с Олей. Она его обожает.
— Почему ты не хочешь сделать коррекцию зрения? — интересуется она.
— Сразу, как схожу к зубному… — отзывается Дан.
— Боишься?
— Как школьник.
