— Ты в запеканку что-то запрещенное добавила? — скользнув по мне насмешливым взглядом, интересуется Вадим.
Я прохожусь большим пальцем по уголку своего рта и усмехаюсь, едва не подавившись.
— Нет, — прожевав, честно отвечаю я. — Мне просто хорошо. Я так чувствую себя… странно.
— Странно? — склонив голову на бок, уточняет Раевский.
— Да, странно, — киваю я. И торопливо добавляю: — Но в хорошем смысле. Мне сейчас легко.
— А раньше? — внимательно наблюдая за мной, спрашивает Вадим.
Опустив взгляд вниз, на свои голые коленки, я постукиваю указательным пальцем по подбородку.
— Раньше было давление, — признаюсь, заглянув в темные глаза Раевского. — Постоянное. Даже дышать было тяжело.
— Отец? — он слегка сдвигает брови на переносице.
— Да, — вздыхаю я. — Поэтому сейчас странно ощущать что-то другое. Это почти свобода.
— Почти? — усмехается Вадим. — Девочка, у тебя есть все, что нужно для хорошей жизни.
— Но я по-прежнему не могу делать все, что хочу, — возражаю я. — Даже за пределы двора одна не могу выйти.
— Со мной выйдешь, — обещает он. — Если хочешь.
— Хочу, — тут же соглашаюсь я. И глаза Раевского вспыхивают новой порцией довольных искр. — Но никаких ресторанов.
— Что тогда? — с любопытством интересуется Вадим.
Он не сводит с меня своего внимательного, пристального взгляда. И я смущаюсь. Мне некуда деться от его пронзительных глаз.
— Свежий воздух, — нахожусь я. — Я хочу свободно дышать, как бы странно это не звучало.
— Я тебя понял, — кивает Раевский.
Мне остается только догадываться, что именно он понял.
Но я не спрашиваю. Просто улыбаюсь и поднимаю взгляд к небу. Полупрозрачные облака медленно проплывают мимо, постепенно открывая серебристый месяц. Если хорошенько приглядеться, можно увидеть сияющие, едва заметные звезды.
— Что с твоей мамой? — спустя несколько минут молчания, спрашивает, вдруг, Вадим.
И улыбка с моего лица стирается. На миг я даже замираю, гадая, не почудился ли мне этот вопрос? Раевскому действительно интересно? Ведь раньше он всем своим видом показывал, что ему плевать на все мои проблемы.
— Почему спрашиваешь? — повернувшись к нему, я приподнимаю брови.
— Хочу знать, — отвечает он. — Можешь не говорить, если хочешь.
Я пожимаю плечами.
— Меня давно не трогает эта тема. Мама ушла от нас. Мне было около трех лет, когда мы остались с отцом.
— В смысле? — хмурится Раевский. — Как это ушла?
— Вот так, — развожу руками я. — Взяла и ушла. Сбежала. Наверное, не выдержала напора отца.
