Маша уже плохо понимала, что происходит. Она двигалась, ведомая крепкими руками и жарким шепотом. Чувствовала, что вот-вот ее тело разлетится на сотни тысяч крохотных частиц. Но прежде, чем утонуть в удовольствии, Марьяна широко распахнула глаза.
Алек смотрел на нее, не мигая. И этот взгляд проникал в Марьяну так глубоко, что возврата не было.
Марьяна понимала это. Видела по глазам. Читала в темном взоре.
Они вместе. Он не отпустит ее. И все, что происходит между ними, не просто секс.
Марьяна замерла. Она помнила, как мама еще в детстве рассказывала историю знакомства Анны Ларимановой и Тамика Тахирова.
Помнила слова мамы о том, что нельзя скрывать своих чувств от любимого. Что даже самые простые слова могут сотворить чудо.
Маша верила маме, ведь их любовь вернула папе возможность свободно передвигаться.
А с Сашей…. Марьяна вдруг подумала, что если двое любят друг друга, то любые препятствия преодолимы. Любые.
Машка подалась вперед. Замерла, затаив дыхание. Их с Сашкой лбы соприкоснулись, а глаза оказались невероятно близко.
Настолько, что было больно смотреть.
– Я тебя люблю, Алек Олегович, – выдохнула вдруг Марьяша и тут же прикрыла глаза.
Хотелось бы обозвать себя тупой курицей. Они ведь знакомы с Алеком катастрофически мало. У него опыт. А у нее что? Сплошные юношеские сопли и романтизм.
Однако Марьяна не собиралась извиняться за свои слова.
Да и не успела бы. За доли секунды Саша опрокинул ее на спину, навис сверху, все еще оставаясь глубоко внутри. И толкнулся вперед. А Марьяша чувствовала, как пульсирует твердая плоть, скользя, обжигая горячей влагой.
Тахирова прогнулась навстречу, принимая Алека еще глубже.
А жадные губы прижались к ее уху, лаская сбивчивым дыханием.
– Люблю! Обожаю! Как увидел, так и влип, Марьяша…, – бормотал Сашка, а Марьяна с силой вцепилась руками, обнимая мужчину за голову.
Кажется, Марьяна уснула. Или провалилась в полудрему. Вроде бы и чувствовала все, но пошевелиться не было сил. Даже глаза не открыть.
Но зато улыбалась, ощущая, как ласковые губы лениво и медленно скользят по ее плечу, щеке, виску.
А руки… Маша предпочла не думать о том, где оказались ловкие и бессовестные пальцы самого Алека Фальковского. Иначе сгорела бы со стыда.
А между тем настойчивые прикосновения заставляли Марьяну все глубже утопать в приятной неге и наслаждении.
– Я тебя испачкал, малышка, – донеслось до девичьего слуха. – основательно так испачкал. С последствиями.
Маша хотела бы открыть глаза, но не могла.
