Я выпрашивала серьги у Марка не для того, чтобы их потом сдавать в ломбард, а чтобы радоваться их красоте и наслаждаться тем, как они искрят в моих очаровательных ушках.
Короче, вышла я из ломбарда со ста пятьюдесятью тысячами с твердой решимостью сегодня найти квартиру на съем, но мне повстречалась цыганка.
— Что же ты, красавица, такая печальная? — спросила она и тяжело вздохнула."
"— Развожусь, — ответила я и вернулась домой без денег.
Я отдала цыганке все деньги, которые выручила за серьги. Все.
И я не знаю, как так вышло.
Я лишь помню то, как с улыбкой и словами благодарности отдаю пачку денег,а мне в ответ обещают, что я еще встречу свою судьбу. Я ведь такая красавица.
— Оля… — мама медленно выдыхает, — ты отдала деньги цыганке?
Я киваю.
Я жду криков, что я дура и что безмозглая курица, но мама шокированно молчит. Я превзошла саму себя.
— Господи, — мама встает и выходит из комнаты, — я уже и говорить ничего не буду. Это бесполезно.
Закрываю глаза и прячу лицо в ладонях.
Когда я перестану позориться? Почему я такая тупая? Почему этот жестокий мир продолжает и продолжает бить меня?
Может, меня акушерки уронили вниз головой несколько раз?
— Что опять? — слышу голос сына.
— Не забивай голову, — тихо и устало отвечает мама, и я кожей чувствую ее материнскую досаду.
Быть такой глупой простительно лет в пятнадцать, но не в пятьдесят, когда я сама уже стала бабушкой.
Над такими женщинами всегда смеялись и будут смеяться.
В комнату заглядывает Дима.
Хмурится на меня и ждет от меня подробностей, но как я могу ему признаться в том, что пошла и продала по дешевке подарок его отца, а после была обманута цыганкой? Для любого подростка такое материнское признание станет разочарованием в матери, как в родителе и как в человеке.
Какой позор. Боже мой.
— Ясно, — фыркает Дима, не дождавшись от меня ответа на его требовательный взгляд и уходит.
Не мать, а позорище.
Смахиваю слезу со щеки и закусываю губы до острой боли.
Я хочу позвонить Марку.
Хочу пожаловаться ему и на ломбард, в котором выкупили серьги меньше чем за двадцать процентов стоимости, и на цыганку. Хочу поплакать в трубку, хочу услышать его хриплое «Разберемся, Оленька. Не кипишуй» и хочу вновь почувствовать его защиту и покровительство, но, увы, я больше не его жена, за которую он порвет и ломбард, и цыганку, и весь мир.
Он даже не позвонил мне после моих тупых книжулек, к которым я не притронулась, а я ждала.
