– Если ты решил удариться в поэзию, отвечу тебе, что яблоко сгнивает, а яблоневое дерево зацветает заново всякий раз с приходом весны! Кто тебе сказал, что любовь возможна только в юности? Сколько маме было лет, когда она за тебя выходила? Тридцать четыре, всего на три года меньше, чем тебе сейчас. А я, между прочим, живое свидетельство того, что она кого-то любила и до тебя! Значит, по твоей теории, она жила с тобой без любви, что ли?
Розенберг не ответил. Он все смотрел, как тает снег во дворе, как темнеет от воды поленница, и солнце уже не казалось ему таким веселым и ярким.
– Конечно, она меня любила! – наконец сказал он запальчиво. – Просто в молодости ей задурил голову один человек, обманул, оставил с ребенком. И ей стало уже не до любви, нужно было заниматься тобой. Если говорить иносказательно, в ее жизни весна наступила поздно, после заморозков и ураганов, только и всего.
– А ты знаешь, кто мой биологический отец? – внезапно спросила Мила.
– Честно говоря, нет. Но это легко можно выяснить, он записан в твоем свидетельстве о рождении.
Он прекрасно знает о твоем существовании и даже платил алименты. Хочешь с ним повидаться?
– Нет, я просто так спросила.
– Ну ладно. Короче, Мила, если я устраиваю твою жизнь, это еще не значит, что ты немедленно должна устроить мою. Дай мне куртку и джинсы. Те, в которых я был, потеряли товарный вид, хоть их и постирали в больнице.
Подкидывая ключи в руке, Розенберг весело шел к машине. Хорошая погода и то, что приходится выступать парламентером у молодых влюбленных дураков, вновь настроили его на романтический лад.
Прикоснувшись к светлой юношеской любви, он затосковал об ушедшей молодости, и так внезапно захотелось пожить… Обернуться в поисках утешения и увидеть не призрачное лицо жены, а живую физиономию, опереться не на тень, а на теплую крепкую руку… Неужели ушли безвозвратно ночные телефонные звонки, прогулки по набережным и плеск волн, неразличимых в темноте? Может быть, и правда поухаживать за той сестричкой? Полдня всего прошло, как он выписался, а ему уже хочется видеть ее опять.
Розенберг сел за руль, хотел было передернуть передачу (коробку-автомат он не признавал), но тут перед его мысленным взором возникла попа сестры из реанимации: девушка наклонялась, чтобы поменять банки с содержимым дренажей, и под легкой тканью медицинской формы проступали резинки трусиков.
Желание оказалось настолько острым, что Розенберг даже засмеялся.
