— Иван, я не могу здесь оставаться, — выпалила Варвара, как только домработница скрылась в коридоре. Варвара подивилась ее проницательности — или вышколенности?
— Ну и не оставайся, — ответил он холодно, — уходи. Хочешь, я дам тебе свои брюки?
— Они на меня не налезут! — закричала она. Ей хотелось заплакать. — Ты что? Не понимаешь?
— Нет, — отрезал он, — не понимаю.
Она шмыгнула носом.
Как сказать ему, что она должна бежать, спасаться, или случится что-то такое, что изменит ее жизнь навсегда, и она не справится с этими изменениями?!
Ей не место в замке, а он не может, не должен говорить с ней так, как будто она на самом деле его интересует, и целовать ее утренними поцелуями, и тискать ее грудь, и обещать какое-то продолжение, и чесать желтое собачье пузо, сидя на корточках, — от движения его рук у Варвары мутилось в голове.
Этого. Не может. Быть.
Когда она говорила себе так — именно так, раздельно и твердо, — оставался еще шанс на спасение, но этот шанс следовало использовать немедленно, иначе он растает.
Оказывается, уйти можно только в лифчике и трусах. Есть еще халат. Если попросить, может, дадут «на вынос»…
— Я загрузила вашу юбку и блузку в машину, — объявила вернувшаяся Анна Семеновна, — потом мы все высушим.
Юбку кое-где нужно зашить, а блузку, наверное, лучше больше не носить. — Варвара покраснела так, что синяк набряк черным. Иван пил свой кофе и на нее не смотрел. — Тем не менее во всем этом можно добраться до дома. Куртку в чистку я отнесу и отдам вставить «молнию». После обеда все будет в порядке.
— Ну и отлично, — сказал Иван равнодушно, — спасибо за завтрак.
Я должен ехать.
Не взглянув на Варвару, он поставил свою кружку, почесал за ухом присмиревшую Тяпу, улегшуюся у него под стулом, и ушел.
Варвара поднялась и подошла к окну. Улица внизу была совсем незнакомой.
— А… там что? — она показала рукой в окно. Если домработница и удивилась, то виду не подала.
— Сретенка. Я могу убрать вашу тарелку?
Варвара чуть не завыла.
