Вплоть до сегодняшнего дня эти факты так и оставались чем-то весьма отдаленным и абстрактным.
«Сангарис»… Тибо Доннадье де Риб был тогда одним из полковников французской армии в Центральной Африке… Вскоре он получил звание генерала… Из всего прочитанного журналистка узнала, что задолго до этого, когда он был еще капитаном, его подчиненные дали ему прозвище «Лев».
В тишине редакционного зала она задавала себе вопрос: кто же все-таки был Доннадье де Риб? Дикий зверь, хищник, психопат, которому долгая карьера много раз предоставляла возможность утолить жажду убийства? Или исключительный офицер, храбро служивший отечеству, но в особых случаях прибегавший к скорому суду?
Она сама была дочерью офицера.
В ее семье вообще насчитывалось много военных. И отец, и дяди всегда служили ей образцами честности и дисциплины. Ее всегда поражало в них глубоко укоренившееся чувство чести и долга. Впрочем, именно против этой слишком суровой дисциплины она в юности и взбунтовалась.
Но все же у нее сохранились воспоминания о них как о людях более толерантных, чем на первый взгляд. Они восприняли ее бунт снисходительно. И она, не задумываясь, могла бы доверить им свою жизнь. Военные, принадлежавшие к ее семье, не имели ничего общего с теми кровавыми животными или распоясавшимися расистами, о которых писали газеты, и в этом она была абсолютно уверена. Когда ей доводилось присутствовать при их спорах или обсуждениях своих дел, она понимала, что перед ней люди серьезные и ответственные, с нерушимой этикой, готовые рисковать жизнью ради того, что они почитали более важным, чем их жизни, включая и далекие народности.
Если будет дан приказ… Как в том случае, о котором они ей рассказывали, когда они ринулись на помощь прибрежным жителям во время паводка в Афганистане. Она им доверяла, потому что знала их наизусть, до самой сердцевины. И доверяла гораздо больше, чем всем, кто пытался ее чему-то учить, сам никогда не применяя своих знаний.
Она потянулась, скрестив руки.
Кто же ты, генерал?
Ей на ум вдруг пришел полковник Курц в исполнении Марлона Брандо[62], который трижды произносил одно слово: «Ужас… ужас… ужас…» Как и Курц, генерал обладал двойственной натурой. Между честью и жестокостью. Между гением и безумцем. Как и Курц, он был воплощением двойной морали любой войны."
"Она вспомнила тот старый фильм тридцатых годов, «Охота графа Царева».
