Если бы моя внутренняя защита в такие моменты не воспалялась, я бы нашел слова, чтобы заверить ее, что этого никогда не случится.
Однако, несмотря ни на что, я все еще остаюсь самим собой. Гребаным рогатым принцем, как Соня меня называет. Ее антигероем. Да, блядь, похер, кем. Просто всем... Для нее всем хочу быть.
– Все так, малышка, – тарахчу между частыми и хриплыми вдохами-выдохами, как двигатель, которому вот-вот суждено заглохнуть. Нельзя терять ни секунды. – Хочу целовать тебя, пока не сдохну, – валю на свою Богданову обратно.
Прижимаясь, вцепляюсь ладонями в борт по бокам от ее головы. – Обними меня, – прошу уже едва слышно.
Еще немного, и она поймет, что я болен. Насколько я болен ею.
Соня вздыхает и, закидывая мне руки за шею, свободно повисает вдоль моего окаменевшего тела. Член находит участок голой кожи над ее трусами и, мать вашу, принимается там так бешено пульсировать, что мне остается лишь стонать и кончать. С трудом стопорю этот процесс на самом краю – сцепляю зубы и напрягаю все мускулы, на которые только имею непосредственное влияние.
Снова из видимости остаются лишь черная ночь и золото фонарей. Больше ничего не вижу. Еще и вода как-то странно начинает качать. Будто не в бассейне мы, а при шторме в море. Бьемся друг о друга, словно о скалы.
– Ты такая мягкая, – выдаю сипом свое изумление. Сука, как сопляк, который впервые почувствовал девушку. Просто не догоняю, почему так бомбит, будто я реально разбиваюсь обо что-то острое.
– Охуенно тебя ощущать.
– А ты… Ты очень твердый, – отражает Соня так же тихо. – И мне тоже приятно тебя ощущать."
"Я вздрагиваю и невольно толкаюсь ей в живот. Клянусь, что старался это контролировать. Слишком страшно ее спугнуть. Но вечно сражаться с собой я не могу. Когда Богданова задыхается и совершает попытку освободиться, я, блядь, просто пользуюсь силовым преимуществом, только бы удержать ее.
– Стой. Не бойся, – собственный голос такой тяжелый, что я его просто не узнаю.
Глядя Соне в глаза, разделяю с ней какой-то чрезвычайно интимный момент, от которого мне бы самому стоило бежать. Однако я не двигаюсь. Более того, выдаю вдруг запредельную дичь: – Ты моя порно-лав. Скоро год как.
– Что это значит? – не понимает Богданова.
Если бы я хоть сам себя понимал…
– У каждого свои мечты, – толкаю жестковато, в надежде прикрыть за грубостью банальный стыд. – Я повернут на тебе. По-настоящему. Не врубай сейчас дальний, Сонь.
