Уже много поздней он мне признался, что никак не решался спросить у профессора, останусь ли я жив. Так и не спросил…
По мнению врачей, мне здорово повезло: подобные операции тогда редко заканчивались удачно, в большинстве случаев люди умирали на операционном столе."
"— Вот теперь могу вам наконец сказать с уверенностью, что будете жить, — констатировал профессор, осматривая меня через две недели после операции. — Считайте, что выиграли свою жизнь в лотерею. У вас был один шанс из ста.
— А сколько шансов из ста, что вы пропустите сейчас ко мне товарища? — спросил я, держа в руке под одеялом переданную мне контрабандой записку Фреймана.
— Ни одного, — отрезал он и с удивлением добавил: — А вы, Белецкий, нахал. Уникальный нахал!
— Но я вас очень прошу, профессор…
— Исключено. Совершенно противопоказано.
— А когда будет можно?
— Если все будет развиваться нормально — а я на это рассчитываю, — то дней этак через десять — двенадцать. А пока и не заикайтесь.
Ни одного посетителя!
Тон, каким это было сказано, не располагал к спору. И я не спорил. Зачем? Я не сомневался, что кого-кого, а Илюшу я увижу намного раньше. И я не ошибся. Одному ему ведомыми путями он проник ко мне уже на следующий день.
— Привет от Веры, Сухорукова, Булаева, Кемберовского, Мотылева, Савельева, Медведева… — быстро перечислял он, воровски поглядывая на дверь.
— Думанского взяли? — спросил я, когда длинный перечень фамилий был наконец закончен.
— Взяли. Жив, здоров, привет передавал… Не шучу: действительно твоим здоровьем интересовался. Джентльмен!
— А Гамана задержали?
— Ушел. На тот свет… Пытался бежать, отстреливался. Басова в руку ранил…
— Убили?
— Да он сам себя убил: хотел по водосточной трубе на крышу влезть, сорвался — ну и в лепешку…
На этом нашу беседу пришлось закончить. В палату заглянула сестра и испуганно сказала: — Обход.
— То есть сматывайся, пока не застукали, — уточнил Илюша. Он поспешно встал.
— До завтра, гладиолус! Выздоравливай.
Но в следующий раз ему удалось попасть ко мне только через несколько дней. Зато он просидел в палате целый вечер и принес мне пачку хороших папирос — мечта, в осуществление которой я уже не верил.
Илюша говорил не переставая, и я с жадностью ловил каждое его слово. Центром разговора было, конечно, дело по обвинению Думанского и Гончарука (Злотникова вначале задержали, но через три дня выпустили).
