— Вот как?
Наши глаза встретились. Теперь он понял все. Понял до конца.
— Жаль, господин Белецкий, очень жаль. Думаю, что вы об этом пожалеете…
— Нам пора, — повторил я.
— С вашего разрешения я бы хотел взять с собой несессер.
Что-то в его голосе меня насторожило. Но у меня не было оснований отказывать ему в этой просьбе. Скорей по привычке, чем по необходимости, я спустил предохранитель у браунинга и стал за ним, наблюдая, как он разыскивает в одном из отделений платяного шкафа свой несессер. Наконец он его нашел.
— Больше вам ничего не потребуется?
— Нет, благодарю вас.
— Тогда пошли.
Думанский закашлялся. Кашлял он громко. Но этот кашель не заглушил легкого шума за моей спиной. Отскочить в сторону я не успел.
Не удалось мне перехватить и занесенную над моей головой руку.
Удар в висок сбил меня с ног. Падая, я ударился затылком о пол.
— Заберите у него оружие, — откуда-то издалека послышался голос Думанского.
— Сейчас. Чисто сработано?
— Неплохо…
Последнее, что я видел, — это склонившегося надо мной человека в распахнутой на груди рубахе.
Он обыскивал карманы. Заглянув мне в лицо, удивился:
— Живучая сволочь…
На груди обыскивающего была татуировка: царская корона, а под ней цифра — 1918.
XXXIII
Поручик Гаман, превратившийся в силу различных обстоятельств в Сердюкова, а затем и в уголовника по кличке Ванька Большой, умел убивать. Он научился этому еще в 1919 году, когда командовал в Екатеринбургской городской тюрьме комендантским взводом. Тогда там, в подвалах, были расстреляны сотни людей.
И если я не разделил участи Богоявленского, в этом была не его вина: ему помешали. Как раз в тот момент, когда он собирался меня добить, на квартиру Думанского наконец прибыла оперативная группа, которую я напрасно ждал столько времени. Убийце стало не до меня, теперь ему нужно было спасать собственную жизнь… Добить он меня не успел, но зато успел искалечить. По его милости я пролежал в больнице три с половиной месяца, и одно время даже стоял вопрос о переводе меня на инвалидность.
Правда, в конце концов все обошлось сравнительно благополучно, если, конечно, не считать оставшегося на всю жизнь шрама и сильных головных болей, которые мучают меня и по сей день.
Операцию мне сделали сразу же после того, как доставили в больницу, куда Виктор привез поднятого им с постели известного хирурга. Операция длилась час, и ровно час Сухоруков и Кемберовский сидели в приемном покое больницы. После операции Виктор отвез профессора домой.
