Кажется, я занял место его отца, и это благословение не столько для меня, сколько для республики.
— И что же ты собираешься делать? — спросил Аттик.
— Поеду повидаться с ним.
— В Этрурию — посреди зимы, в твоем возрасте? Это ведь в сотне миль отсюда. Ты, верно, спятил!
— Но вряд ли можно ожидать, что Октавиан явится в Рим, — поддержал я Цицерона.
Тот отмахнулся от возражений Помпония:
— Значит, мы встретимся на полпути. Вилла, которую ты купил пару лет назад на озере Вольсинии, прекрасно подошла бы для этой цели.
Она занята?
— Нет, но я не могу поручиться, что там удобно, — ответил Аттик.
— Это не важно. Тирон, набросай письмо Октавиану с предложением встретиться на вилле, как только он сможет туда добраться.
— Но как же сенат? — спросил Помпоний. — Как же люди, предназначенные быть консулами? У тебя нет власти, чтоб вести переговоры с кем-либо от лица республики, тем более — с главарем мятежного войска.
— В республике ни у кого больше нет власти.
В том-то и дело. Власть лежит в пыли, ожидая, что кто-нибудь осмелится ее поднять. Почему бы это не сделать мне?
У Аттика не нашлось ответа, и через час к Октавиану отправилось приглашение Цицерона. Спустя три дня тревожного ожидания он получил ответ: «Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем возможность снова увидеться с тобой. Я встречусь с тобой в Вольсинии шестнадцатого, как ты предлагаешь, если только не узнаю, что это стало для тебя неудобным. Предлагаю держать нашу встречу в тайне».
Чтобы никто не догадался о задуманном им, Цицерон настоял, чтобы мы выступили в темноте, задолго до рассвета, утром четырнадцатого декабря. Мне пришлось подкупить часовых, и те открыли нам Фонтинальские ворота. Мы знали, что нам придется сунуться в край, где царит беззаконие и рыщут отряды вооруженных людей, а потому путешествовали в закрытой повозке со множеством телохранителей и слуг."
"Едва оставив позади Мульвиев мост, мы свернули налево, двинулись вдоль берега Тибра и оказались на Кассиевой дороге, по которой никогда прежде не путешествовали.
К полудню мы уже поднималась в холмы. Аттик обещал мне захватывающие виды, но нас все преследовала мрачная погода, от которой Италия страдала со времени убийства Цезаря, и далекие пики поросших соснами гор были окутаны туманом. За два дня, проведенные нами в дороге, кажется, почти не развиднелось.
Прежнее возбуждение Цицерона угасло.
