Он вел себя тихо — что, конечно, было вовсе не в его духе, — сознавая, что от предстоящей встречи может зависеть будущее республики. К полудню второго дня, когда мы добрались до берега огромного озера и стало видно место нашего назначения, Цицерон начал жаловаться на холод. Он дрожал и дышал себе на руки, но, когда я попытался укрыть его колени одеялом, отбросил его, как раздраженный ребенок, и сказал, что он, может, и старец, но не калека.
Аттик купил виллу, на которую мы ехали, только чтобы вложить средства, и посетил ее лишь однажды.
И все-таки, когда дело касалось денег, он никогда ничего не забывал и быстро вспомнил, где ее найти. Большая и полуразрушенная — часть ее относилась еще к этрусским временам — вилла стояла прямо у городских стен Вольсинии, у самой воды. Железные ворота были открыты, на влажном дворе гнили кучи опавших листьев, а терракотовые крыши покрылись черным лишайником и мхом. Лишь тонкий завиток дыма, поднимавшийся из трубы, давал знать, что дом обитаем. Видя все это безлюдье, мы решили, что Октавиан еще не прибыл.
Но стоило выйти из повозки, как к нам поспешил управляющий, сказавший, что в доме нас ждет молодой человек.
Октавиан сидел в таблинуме со своим другом Агриппой и встал, когда мы вошли. Я пригляделся к нему, чтобы понять, сказались ли захватывающие перемены в судьбе на его поведении и облике, но он казался точно таким же, как раньше: тихий, скромный, настороженный, с вышедшей из употребления стрижкой и юношескими прыщами.
Он сказал, что явился без свиты, не считая возничих двух колесниц, которые отвели свои упряжки в город, чтобы там накормить и напоить коней. «Никто не знает, как я выгляжу, поэтому я предпочитаю не привлекать к себе внимания. Лучше всего прятаться на самом виду, как ты считаешь?» Он очень тепло пожал Цицерону руку, и, после того как с представлениями было покончено, Цицерон сказал:
— Я подумал, что Тирон сможет заносить на таблички все, о чем мы договоримся, и потом каждый из нас получит копию записи.
— Итак, ты уполномочен вести переговоры? — спросил Октавиан.
— Нет, но не помешало бы иметь то, что можно показать вождям сената.
— Лично я, если не возражаешь, предпочел бы, чтобы ничего не записывалось. Тогда мы сможем говорить свободнее.
Вот почему не осталось дословной записи совещания, хотя сразу же после него я составил отчет для Цицерона.
Сперва Октавиан кратко рассказал о том, что творится с войсками, как он это понимал.
