Я защитил государство, будучи молод; я не покину его стариком[120].
Цицерон. Вторая филиппика. 44 г. до н. э.XII
На сей раз не было толп, приветствовавших Цицерона по пути домой. На войну ушло столько людей, что поля, мимо которых мы проезжали, выглядели необработанными, а города — пришедшими в упадок и полупустыми. Люди угрюмо таращились на нас или отворачивались.
Первую остановку мы сделали в Венузии. Там Цицерон продиктовал холодное письмо Теренции: «Думаю приехать в тускульскую усадьбу.
Пусть там все приготовят. Со мной, возможно, будет несколько человек, и мы, полагаю, задержимся там на более долгий срок. Если в бане нет ванны, пусть устроят. Пусть приготовят и прочее, необходимое для питания и здоровья. Будь здорова»[121].
И никаких слов, свидетельствующих о нежности или нетерпеливом предвкушении, ни даже приглашения встретиться… Я знал: Цицерон вознамерился развестись с женой, как бы ни решила она сама.
Мы прервали наше путешествие, остановившись на две ночи в Кумах. Окна виллы были забраны ставнями, большинство рабов — продано. Цицерон прошел по душным, непроветренным комнатам, припоминая, что из вещей исчезло: стол из цитрусового дерева в триклинии, бюст Минервы, красовавшийся в таблинуме, табурет из слоновой кости, стоявший в библиотеке… Он задержался в спальне Теренции, рассматривая пустые полки и альковы. Так же было и в Формиях: супруга Цицерона забрала все свои личные вещи — одежду, гребни, благовония, веера, зонтики… При виде пустых комнат Цицерон сказал:
— Я чувствую себя призраком, посещающим места, где жил прежде.
Теренция ожидала нас в Тускуле. Мы знали, что она в доме: одна из служанок высматривала нас у ворот.
Я ужасался при мысли об очередной жуткой сцене вроде той, что произошла между Цицероном и его братом. Но Теренция вела себя ласковей, чем когда-либо на моей памяти, — полагаю, из-за того, что снова увидела сына после долгой и тревожной разлуки.
Именно к Марку-младшему она подбежала прежде всего, затем крепко обняла юношу, и впервые за тридцать лет я увидел, как эта женщина плачет. Потом она заключила в объятия Туллию и наконец повернулась к мужу.
Позже Цицерон сказал мне, что вся его горечь улетучилась, едва Теренция направилась к нему, — стало видно, как она постарела.
