Ее лицо избороздили морщины, порожденные беспокойством, в волосах виднелась седина, некогда гордая, прямая спина слегка ссутулилась…
«Только тогда я понял, сколько ей пришлось выстрадать, живя в Риме Цезаря и будучи замужем за мной, — признавался Цицерон. — Не могу сказать, что все еще люблю ее, но я действительно почувствовал огромную жалость, привязанность и печаль и тотчас решил не упоминать ни о деньгах, ни о собственности — для меня с этим было покончено».
Супруги прильнули друг к другу, как незнакомцы, спасшиеся после кораблекрушения, а потом отодвинулись и, насколько мне известно, больше не обнимались до конца своих дней.
На следующее утро Теренция вернулась в Рим разведенной. Некоторые считают угрозой общественной нравственности — что брак, сколько бы он ни длился, можно разорвать так легко, без всякой церемонии или письменного свидетельства. Но такова одна из наших древних свобод, и, по крайней мере, в этом случае желание расстаться было обоюдным. Само собой, я не присутствовал при их беседе, но Цицерон рассказал, что она была дружеской:
— Мы слишком долго жили порознь.
Среди величайших общественных потрясений частные интересы, объединявшие нас, исчезли.
Они условились, что Теренция поживет в их римском доме до тех пор, пока не переедет в собственный, а Цицерон пока останется в Тускуле.
Младший Марк решил вернуться в город с матерью, а Туллия, чей неверный муж Долабелла собирался отплыть в Африку с Цезарем и там сражаться против Катона, осталась с отцом."
"Одна из главных горестей человеческой жизни — опасность лишиться счастья в любую минуту; одна из главных радостей — возможность так же нежданно обрести его.
Некогда Цицерон долго наслаждался спокойствием и свежим воздухом в своем доме на холмах Фраскаты — теперь же мог вкушать то и другое без помех в обществе любимой дочери. Поскольку отныне это поместье стало его главным местопребыванием, я опишу его подробнее. Там имелся верхний гимназий[122], который вел в библиотеку, — Цицерон назвал его Лицеем, из уважения к Аристотелю[123]: именно туда он направлялся по утрам, там составлял письма и беседовал с посетителями, а в прежние дни еще и репетировал свои речи.
Оттуда он мог видеть бледные очертания семи холмов Рима, в пятнадцати милях от Тускула. Но поскольку теперь происходившее там совершенно не зависело от него, он больше не волновался на сей счет и мог сосредоточиться на своих книгах — в этом отношении диктатура, как ни удивительно, сделала его свободным.
