Вскоре после этого Ватиний принес вести о том, что Цезарь высадился в Таренте и желает видеть Цицерона послезавтра.
— Куда именно нам отправиться? — спросил Цицерон.
— Он остановился на старой вилле Помпея у моря. Знаешь ее? — задал вопрос гость.
Цицерон кивнул. Без сомнения, он вспоминал свое последнее пребывание там, когда они с Помпеем швыряли камешки в волны.
— Знаю, — сказал он тихо.
Ватиний настоял на том, чтобы приставить к нам солдат, хотя Цицерон сказал, что предпочел бы путешествовать без большого шума.
— Нет. Боюсь, об этом не может быть и речи: в округе слишком опасно. Надеюсь, мы вскоре встретимся при более счастливых обстоятельствах. Удачи с Цезарем. Ты найдешь его любезным, я уверен.
Позже, когда я провожал его к выходу, Ватиний сказал:
— У него не очень счастливый вид.
— Он чувствует себя глубоко униженным, — объяснил я. — А то, что ему придется преклонить колени в бывшем доме своего прежнего начальника, только добавит неловкости.
— Я могу предупредить об этом Цезаря.
Мы отправились в путь на следующее утро: впереди — десять конников, за ними — шесть ликторов, затем повозка, где поместились Цицерон, Туллия и я; затем молодой Марк, ехавший верхом, дальше — мулы и слуги с поклажей, и, наконец, еще десять конников. Калабрийская равнина была плоской и пыльной. Мы почти никого не видели, разве что изредка — овечьих пастухов и крестьян, выращивавших оливки. Я понял: солдаты нужны вовсе не для защиты, а для того, чтобы Цицерон не сбежал.
"
"Мы остановились на ночлег в Урии, где для нас отвели дом, и на следующий день продолжили путь. В середине дня, когда мы были всего в трех милях от Тарента, вдалеке показалась длинная колонна направлявшихся к нам конников. Среди все возраставшей жары и пыли они казались бледными призраками; и лишь когда до них осталось несколько сотен шагов, я понял по красным гребням на шлемах и штандартам в середине колонны, что это солдаты. Наш караван остановился, начальник спешился, направился к Цицерону и сказал, что приближающиеся конники несут личный штандарт Цезаря.
Это были его гвардейцы-преторианцы, и с ними — сам диктатор.
— Всеблагие боги, он собирается расправиться со мной здесь, на обочине, как думаете? — произнес Цицерон. Но потом, увидев ужас на лице Туллии, добавил: — То была шутка, дитя. Если бы он хотел моей смерти, это случилось бы уже давно. Что ж, давайте покончим с этим! Пойдем со мной, Тирон. Ты вставишь это в свою книгу.
