— После всего, что случилось, вы считаете, что я должен принять на себя управление этим бедствием? Если бы вы нуждались в моем руководстве, вам следовало бы прислушаться к моим советам раньше, и тогда мы не оказались бы в нынешнем отчаянном положении. Я решительно отказываюсь от подобной чести!
С его стороны было неблагоразумно говорить так резко. Он был измучен и перевозбужден, но остальные находились в том же состоянии, а некоторые к тому же были ранены. Послышались раздраженные, недовольные крики. Наконец всех унял Катон, сказавший:
— Судя по словам Цицерона, он расценивает наше положение как безнадежное и призывает к миру.
— Вне всяких сомнений, — ответил Цицерон. — Разве мало хороших людей уже принесено на алтарь твоей философии?
Тут подал голос Сципион:
— Мы побеждены, но не разгромлены. У нас все еще есть верные союзники по всему миру, особенно царь Юба в Африке.
— Так вот до чего мы должны опуститься? Сражаться бок о бок с нумидийскими варварами против своих сограждан?! — еще больше распалился Цицерон.
— Тем не менее у нас все еще есть семь орлов[116].
— Семь орлов? Это было бы прекрасно, если бы мы сражались с галками.
— Да что ты понимаешь в сражениях?! — вопросил молодой Помпей. — Ты, презренный старый трус!
С этими словами он вытащил меч и ринулся на Цицерона. Я был уверен, что тому пришел конец, но Гней со сноровкой человека, искусно владеющего клинком, в последний миг удержал руку, так что кончик меча лишь коснулся шеи оратора.
— Я предлагаю убить предателя и прошу у сената дозволения сделать это немедленно! — воскликнул он и нажал на меч чуть сильнее; Цицерону пришлось откинуть голову, чтобы ему не пронзили горло.
— Остановись, Гней! — крикнул Катон. — Ты навлечешь позор на своего отца! Они с Цицероном друзья, и твой отец не захотел бы видеть, как ты его оскорбляешь. Вспомни, где ты, и опусти меч!
Сомневаюсь, что кто-нибудь другой смог бы остановить сына Помпея Великого, когда кровь кинулась ему в голову. Мгновение-другое этот молодой зверь колебался, но потом убрал меч, выругался и зашагал к своему месту.
Цицерон выпрямился и уставился прямо перед собой. Струйка крови, стекавшая по его шее, запачкала тогу.
— Послушайте меня, сенаторы, — сказал Катон. — Вы знаете, что думаю я. Когда над нашей республикой нависла угроза, я считал, что наше право и наш долг — заставить каждого гражданина, пусть равнодушного, пусть плохого, поддержать наше дело и защитить государство.
