Прежде чем мы отправились к себе, Цицерон положил руку на плечо Лабиена и спросил, знает ли он, что случилось с Марком и Квинтом. Лабиен поднял голову и посмотрел на Цицерона так, будто вопрос сам по себе говорил о его безумии. Истребление тысяч людей застилало как дымом его широко раскрытые, налитые кровью глаза. Он пробормотал:
— Откуда мне знать? Могу сказать одно — мертвыми я их не видел.
А потом, когда Цицерон повернулся, чтобы уйти, Лабиен добавил:
— Ты был прав: нам следовало вернуться в Рим.
XI
Итак, пророчество родосского гребца сбылось, и на следующий день мы бежали из Диррахия.
Хлебные амбары были разграблены, и я помню, как драгоценное зерно, разбросанное по улицам, похрустывало под нашими подошвами. Ликторам пришлось расчищать проход для Цицерона, нанося удары своими прутьями, чтобы тот прошел через охваченную смятением толпу. Но когда мы добрались до причала, обнаружилось, что по нему пройти еще труднее, чем по улицам. Похоже, капитана любого годного для плавания суденышка осаждали предложениями каких угодно денег, лишь бы тот переправил людей в безопасное место.
Я видел душераздирающие сцены: семьи со своими пожитками, — тем, что могли унести, вплоть до собак и попугаев, — пытавшиеся силой пробиться на суда; матрон, сдергивавших с пальцев кольца и предлагавших драгоценнейшие семейные вещи за место на скромной гребной лодке; белый, похожий на куклу труп младенца, утонувшего, когда объятая смятением мать уронила его со сходней.
Гавань была так забита судами, что лишь через несколько часов ялик забрал нас и перевез на военный корабль.
К тому времени уже начало темнеть. Большая родосская квинквирема ушла: Родос, как и предсказал Цицерон, отступился от сената. Катон взошел на борт, за ним поднялись остальные вожди, и мы тут же подняли якорь: капитан предпочитал опасности ночного плавания риску остаться там, где мы были. Отойдя на милю-другую, мы оглянулись и увидели в небе громадное красное зарево. Впоследствии мы узнали, что взбунтовавшиеся солдаты сожгли все корабли в гавани, чтобы их не заставили отплыть на Керкиру и сражаться дальше.
Мы шли на веслах всю ночь. Гладкое море и скалистый берег серебрились в свете луны, тишину нарушали только всплески весел и негромкие голоса в темноте. Цицерон долго разговаривал с глазу на глаз с Катоном, а позже рассказал мне, что тот был не просто спокоен, но безмятежен.
— Вот что может статься с человеком, всю жизнь преданным стоицизму.
