Я собираюсь быть твоим защитником!
— Подожди… — Молодой человек осторожно дотронулся до лба, словно проверяя, цел ли он. — Подожди минутку… Так это все — часть твоего замысла?
— Считай, что учишься быть государственным деятелем. Давай постановим: все, что было между нами, стерто с табличек, и надо сосредоточиться на победе над общим врагом.
Руф начал ругаться. Вскоре Цицерон перебил его:
— Брось, Руф! Это выгодная сделка для нас обоих. Ты избавишься от этой гарпии раз и навсегда, а я смогу защитить честь моей жены.
И Цицерон протянул бывшему ученику руку. Тот отпрянул, надулся, покачал головой и что-то пробормотал, но затем, видимо, понял, что выбора у него нет. Как бы то ни было, в конце концов он тоже протянул руку, и Цицерон с жаром пожал ее. Ловушка, приготовленная для Клодии, захлопнулась.
Заседание, назначенное на начало апреля, совпадало с открытием праздника Великой Матери и знаменитым шествием оскопленных жрецов. Но все равно суд должен был привлечь к себе внимание, тем более что среди защитников Руфа значился Цицерон.
Его напарниками были сам обвиняемый и Марк Красс, у которого Руф также учился в ранней юности. Уверен, Красс предпочел бы не оказывать такую услугу бывшему ученику, особенно потому, что рядом, на той же скамье, сидел Цицерон, но, как патрон Руфа, он был вынужден выполнять свое обязательство.
Противоположную сторону снова представляли юный Атратин и Геренний Бальб, разъяренные двуличием Цицерона — его самого не слишком заботило их мнение, — и Клодий, представлявший интересы своей сестры.
Он, без сомнения, тоже предпочел бы быть на празднике Великой Матери, за которым был обязан надзирать как эдил, но не мог не явиться на заседание: на кону стояла честь его семьи.
Я с любовью храню воспоминания о Цицероне тех недель, предшествовавших суду над Руфом. Казалось, он снова держит в руках все нити жизни — так же, как в пору своего расцвета. Он много выступал в судах и в сенате, а потом отправлялся обедать с друзьями. И даже переехал в свой дом на Палатине, еще не до конца отстроенный.
Там воняло известью и краской, рабочие разносили повсюду грязь из сада, но Цицерон так наслаждался возращением в собственное жилище, что все это его не заботило. Мебель и книги принесли со склада, домашних богов расставили на алтаре, из Тускула вызвали Теренцию вместе с Туллией и Марком.
Теренция осторожно вошла в дом и принялась ходить из комнаты в комнату, с отвращением морща нос из-за острого запаха свежей штукатурки.
