— Значит, твой клиент — Красс? — спросил Цицерон. — Подумай дважды, прежде чем отрицать это.
Подбородок Салинатора мелко трясся. Его хватило лишь на слабый кивок.
— И ты должен был купить триста голосов для избрания Гибриды и Катилины консулами?
Еще один кивок, затем еле слышные слова:
— Да, для них… И для других.
— Ты имеешь в виду Лентула Суру, который выдвигается в преторы?
— Да. Его. И других.
— Ты все время повторяешь слово «других», — непонимающе морща лоб, проговорил Цицерон. — Кто они, эти «другие»?
— Держи рот на замке! — выкрикнул посредник, но Квинт наградил его мощным ударом в живот, и он со стоном свалился на пол, судорожно хватая ртом воздух.
— Не обращай на него внимания, — приветливо сказал Цицерон. — Он на тебя плохо влияет. Я знаю таких людей. Со мной ты можешь говорить откровенно. — Он ободряюще похлопал Салинатора по плечу. — Итак, что за «другие»?
— Косконий, — пискнул тот, бросив боязливый взгляд на посредника, корчившегося на полу. Затем он набрал в легкие воздуха и стал быстро перечислять: — Помптин, Бальб, Цецилий, Лабиен, Фаберий, Гутта, Бульб, Калидий, Тудиций, Вальгий.
И Рулл.
С каждым новым именем вид Цицерона становился все более озадаченным.
— Это все? — спросил он, когда Салинатор закончил. — Не забыл никого из сенаторов?
Он бросил взгляд на Квинта, не менее удивленного.
— Речь идет не просто о двух кандидатах в консулы, — сказал тот. — Прибавь к ним трех кандидатов в преторы и десять кандидатов в трибуны. Красс собирается купить целое правительство!
Цицерон был не из тех, кто часто выказывает изумление, но в тот миг даже он не смог скрыть замешательство.
— Но это же полнейшая нелепость! — воскликнул он. — Сколько стоит каждый голос?
— Сто двадцать — за консула, восемьдесят — за претора, и пятьдесят — за трибуна, — ответил Салинатор так, словно продавал свиней на базаре.
— То есть, — Цицерон наморщил лоб, производя в уме расчеты, — ты хочешь сказать, что Красс готов заплатить треть миллиона только за триста голосов, которые может предоставить твое объединение?
Салинатор кивнул — на сей раз более охотно и, мечтательно закатив глаза, произнес:
— Это была самая великолепная сделка на людской памяти.
Цицерон повернулся к Ранункулу, который глядел в окно — не случилось ли чего-нибудь на улице?
— Как по-твоему, сколько голосов мог бы купить Красс по такой цене? — спросил он.
— Чтобы быть уверенным в победе? — Ранункул прикинул и сказал: — Должно быть, тысяч семь или восемь.
