Удерживая меня, начинает поглаживать по спине, поднимаясь вверх по позвоночнику. Лицо, словно с обложки модного журнала, склоняется ко мне. Его теплое дыхание касается кожи. Я делаю вдох. И это моя ошибка. Запах его кожи, смешанный с запахом хорошего парфюма, проникающие в меня, сбивают с толку. Потому что подсознательное бывает сильнее сознательного. И память воскрешает во мне его прикосновения. Там, у него в квартире. Среди цветочных лепестков. Его губы, его руки, тяжесть его тела его член внутри меня.
Дрожь пробегает по спине, возрождая потребность принадлежать мужчине. Подчиняться. Ноги слабнут. Губы приоткрываются, чтобы ответить. А руки оказываются на его плечах, чтобы оттолкнуть. Да, именно для этого.
Но почему вместо гневного ответа мой язык встречается с языком мужчины, что меня обнимает? И руки не отталкивают — напротив, притягивают его сильнее? Так хорошо! Жар мужского тела обволакивает меня, я чувствую его силу.
И кое-что другое. Тоже чувствую. Очень твердое. Упирающееся мне в бок.
Это заставляет прийти в себя. По поводу секса я не пошутила. Гинеколог высказался по этому поводу очень категорично. Ничего такого мне нельзя. Если я не хочу вызвать преждевременные роды. А я не хочу. Я хочу, чтобы моя дочка родилась вовремя, сильной и здоровой.
— Пла-а-то-о-он, — почему я имя его произношу, как будто уже стону под ним?
Тем не менее, мне удается отвернуться.
И даже сказать:
— Не надо, — правда, это звучит как мяуканье голодной кошки.
Вдох-выдох.
И уже тверже:
— Мне нельзя.
Он не отпускает, утыкается лицом в мои волосы, пытается привести в норму дыхание. Я чувствую, как подрагивают его руки. Да и все его тело сотрясает дрожь.
— Мне нужно в душ, — говорит осипшим голосом.
Я же в состоянии только мотнуть головой в направлении, куда ему идти.
Оседаю на кресло. Не хочу думать о том, что он будет делать в душе. Голый. Со стояком, который вот-вот порвет штаны.
Как все так быстро свернуло не туда?
Или все изначально было не так, как надо?
Платон появляется минут через тридцать, завернутый в мое любимое полотенце.
С утятами.
И тут я задаю вопрос:
— А где твои вещи?
Хромов немного опешил.
— Я, что, сумку не заносил?
Он это специально?
— А документы? Телефон? Карты, деньги? — вылетают из меня следующие вопросы.
Он трет ладонью лоб, а я разглядываю обнаженный торс, слепленный из литых мышц с камушками темно-коричневых сосков. На его коже блестят капельки воды.
