— Иди спать в мою комнату, там кровать гораздо удобнее, чем этот диван.
— Рома, прекрати спорить со старшими! — отрезала Марфа. — Не забудь погасить свет на кухне.
Роман какое-то время постоял в дверном проеме — а потом решительно прошел к дивану.
— Лично я буду спать на этом диване, — он действительно сел на краешек дивана. — А ты либо спишь со мной, либо идешь спать в мою постель.
А потом просто лег рядом и обнял, как мечтал. Рукой на мягкий живот — и к себе притянуть. Носом в волосы на затылке уткнуться. Да пусть сейчас что угодно случится — не отпустит.
Невозможно это сделать.
Марфа замерла в его руках. Не шевелилась. Не проронила ни звука. Но он слышал, как все чаще и чаще она дышит. И как легко, едва заметно дрожит живот под его рукой. Вот бы не под рукой, а под губами…
Она села так резко, что Роман едва не упал — только вовремя подставленная на пол рука уберегла его от падения.
— Хорошо, я пойду спать в твою спальню! — звонкие шаги пошлепали по полу. В дверях Марфа остановилась. — Надеюсь, хоть ты храпеть не будешь!
— Знаешь, Мрысечка, есть одно положение, в котором я гарантированно не храплю.
Если меня…
— Я помню!
Спустя несколько секунд Рома услышал, как звякнула дверная защелка. И больше не доносилось никаких звуков, стало совсем тихо. Наверное, Марфа уснула. А он еще долго лежал без сна, мечтательно улыбаясь. Пока три бокала пива не напомнили о себе.
И тут снова подала голос дверная защелка.
— Рома, ты почему не спишь? У тебя все в порядке?
Он снова не пойми чему улыбнулся в темноте.
— Мрысь, во мне три бокала пива. Они просятся наружу. Можно мне в туалет, Марфа Тихоновна?
Из темноты что-то неразборчиво пробормотали, потом снова щелкнула замком дверь. А Рома, исполнив волю пива и заодно умывшись и почистив зубы, с чистой совестью завалился спать.
***Утром с Клауса можно было писать кающуюся Марию-Магдалину. Он многословно просил у Марфы прощения, путая слова русского и немецкого языка, пытался упасть на колени. И все это под взглядом Ракитянского, который с абсолютно непроницаемым выражением лица наблюдал за картиной кающегося грешника, привалившись к косяку плечом.
Клаус выглядел неважно и жаловался на головную боль. Но он категорически отказался оставаться дома, заявив, что должен работать. На прощание он с чувством пожал Роману руку — и отправился работать.
Они традиционно остались на кухне вдвоем. За окном был ясный сентябрьский день, на столе красовался вчерашний натюрморт: блюдо с подсохшими берлинерами, кофейник.
