Самый большой мальчишка получил затрещину, и на глазах его выступили слезы. Пинком под зад он был отправлен к братьям.
Рыдавшая мамаша замолчала и вскочила с кресла, чтобы наброситься на мучителя ее драгоценных сыночков.
– Сядь, женщина! – рявкнул Цезарь громовым голосом.
Она отбежала обратно к креслу и сникла.
Цезарь повернулся к стене, где громко ревели трое мальчишек.
– Если кто-то из вас двинется, он пожалеет, что родился на свет. Это мой дом, а не бродячий зверинец. И пока вы гости в этом доме, вы будете вести себя как цивилизованные римляне, а не как тингитанские обезьяны.
Всем ясно?"
"Завернувшись в мятую, грязную тогу, он прошел мимо женщин к двери своего кабинета.
– Я приведу себя в порядок, – сказал он обманчиво спокойным тоном, но мать и жена знали, что он сдерживается только железным усилием воли, – и когда вернусь, то ожидаю увидеть, что здесь воцарился мир. Успокойте эту несносную женщину, если сама не затихнет, и отдайте ее сыновей Бургунду. Скажите, что я разрешаю ему придушить их, если потребуется.
Цезарь отсутствовал недолго, но когда он вернулся, мальчишек уже не было, а шесть женщин сидели, словно аршин проглотили, в полном молчании. Шесть пар огромных глаз следовали за ним, когда он прошел мимо и сел между матерью и женой.
– Ну, мама, в чем дело? – вежливо осведомился он.
– Марк Антоний покончил с собой на Крите, – объяснила Аврелия. – Ты знаешь, что его дважды разбили пираты на море и один раз на суше и он потерял все корабли и людей.
Но ты, наверное, еще не слышал, что пиратские главари Панар и Ластен буквально заставили его подписать договор между Римом и Критом. Договор только что прибыл в Рим вместе с прахом Марка Антония. Хотя у сената не было времени собрать заседание по этому вопросу, уже по всему городу говорят, что Марк Антоний навсегда опозорил свое имя. Народ даже прилепил к нему прозвище Критский! Почетного тут ничего нет, люди хотят сказать, что он – человек, который на Крите провалил порученное ему дело!
Цезарь вздохнул.
Лицо его выражало скорее раздражение, чем сожаление.
– Он не подходил для этой работы, – произнес он, не желая выдавать свои чувства вдове, довольно глупой женщине. – Я понял это, когда был его трибуном в Гифее. Однако признаюсь, я не знал, что все закончится именно так. Хотя некоторые признаки наличествовали. – Цезарь посмотрел на Юлию Антонию. – Я сожалею о случившемся, Юлия, но не понимаю, что я могу для тебя сделать.
