Я снова напишу тебе перед возвращением в Эпир, где моя скотоводческая ферма процветает. Слишком сыро для овец, конечно, – их копыта страдают. Но все так увлечены заготовкой шерсти, что забывают, сколько воловьей кожи используют в мире. Скот как вложение денег явно недооценивают.
В конце секстилия Цезарь получил срочный вызов из Вифинии. Царь Никомед умирал и хотел его видеть. Цезарь не заставил себя упрашивать. В Риме с каждым днем становилось все более душно, суды делались все скучнее. И хотя новость из Вифинии не была радостной, этого следовало ожидать.
Прочитав письмо Орадалтис, Цезарь за один день собрал вещи и был готов ехать.
Как всегда, Бургунд поедет с ним. Деметрия, выщипывателя волос, также нельзя было оставить, равно как и спартанца Брасида, который плел ему гражданский венок из дубовых листьев. На этот раз Цезаря сопровождало больше людей, чем в прошлый. Его значение возросло, и ему теперь требовались секретарь, несколько писарей, личные слуги и небольшой эскорт собственных вольноотпущенников. Поэтому вместе с ним в путь отправились двадцать человек.
Дорогое удовольствие. Цезарю исполнилось двадцать пять лет, и он уже пять лет был сенатором.
– Но не думайте, – предупредил Бургунд новичков, – что вы будете путешествовать с комфортом. Гай Юлий перемещается очень быстро!
Никомед был еще жив, когда Цезарь прибыл в Вифинию, хотя о поправке уже не могло быть и речи.
– Это всего-навсего возраст, – рыдала Орадалтис. – Я буду скучать без него! Я была его женой с пятнадцати лет. Как же я буду жить без него?"
"– Ты должна жить дальше, – сказал Цезарь, вытирая ей слезы.
– Я вижу, что Сулла – все еще резвая собачка. У тебя будет компания. Из того, что ты мне рассказываешь, я понимаю, что Никомед будет рад уйти. Я, например, очень боюсь, что заживусь на свете после того, как перестану быть полезным.
– Он слег десять дней назад, – сказала Орадалтис, семеня по мраморному коридору, – и врачи говорят, что он может умереть в любой день. Сегодня, завтра, через месяц – никто не знает.
Когда Цезарь посмотрел на худенькую фигуру, простертую на большой резной кровати, он не мог поверить, что царь протянет нынешний день.
От него остались только кожа да кости. Он лежал высохший, сморщенный, как зимнее яблоко. Но когда Цезарь назвал свое имя, Никомед сразу открыл глаза, протянул руки и улыбнулся, заплакав.
– Ты приехал! – воскликнул он вдруг окрепшим голосом.
– Как я мог не приехать? – спросил Цезарь, садясь на край кровати и беря в руки костлявые пальцы царя.
