– Раненых?
– Пять тысяч тяжелых. Почти все остальные с порезами, синяками, царапинами. Кавалерия практически лишилась лошадей. Серторий предпочел убивать их.
– Это значит, у меня осталось четыре легиона пехоты, причем один сплошь из серьезно раненных, и восемьсот всадников без лошадей.
– Да.
– Он выпорол меня, как дворнягу.
Афраний ничего не сказал, только бесстрастно посмотрел на кожаную стенку палатки.
– Он – близкий родственник Гая Мария, да?
– Да.
– Думаю, этим все объясняется.
– Я тоже так думаю.
Оба долго молчали. Помпей заговорил первым.
– Как я объясню это сенату? – не то шепнул, не то проскулил он.
Афраний перевел взгляд на лицо командира и увидел столетнего старика. Сердце у него быстро забилось: он искренне любил Помпея, как друга и как господина, и болел за него. Внезапно его осенило: если Помпея не поддержать, не вернуть ему природную самонадеянность, он попросту зачахнет и умрет. Этого старика с серым лицом Афраний никогда прежде не видел. Поэтому он сказал:
– На твоем месте я обвинил бы в этом Метелла Пия.
Сообщи, что он отказался выйти из своей провинции, чтобы поддержать тебя. И еще я бы утроил количество солдат Сертория.
Помпей в ужасе отшатнулся:
– Нет, Афраний! Нет! Я не могу этого сделать!
– Почему? – удивленно спросил Афраний.
Этот новый Гней Помпей Магн, мучимый вопросами морали, был ему совершенно незнаком.
– Потому что, если мне суждено спасти хоть что-то в этой испанской кампании, мне потребуется Метелл Пий, – терпеливо стал объяснять Помпей.
– Я потерял почти треть армии. Я не могу просить сенат о пополнении, пока не одержу хоть одну победу. Не исключено, что кто-нибудь из жителей Лаврона доберется до Рима. Его рассказу поверят все. И хоть я не мудрец, мне ясно, что в самый худший момент истина выйдет наружу.
– Понимаю! – воскликнул Афраний, чувствуя огромное облегчение: Помпей отнюдь не мучился соображениями морали, он просто видел факты такими, какие они есть. – Тогда ты уже знаешь, что должен сообщить сенату, – озадаченно добавил он.
– Да, да, я знаю! – резко ответил Помпей, задетый его словами. – Я просто не могу это выразить! Я имею в виду – словами! Варрона здесь нет, а кто еще умеет хорошо излагать мысли на письме?
– Я считаю, – осторожно начал Афраний, – что для таких новостей твои слова будут самыми подходящими. Ценители изящной словесности в сенате сочтут, что ты избрал такой стиль, дабы поведать голую правду. А остальным и дела нет до литературных изысков.
