– Я согласен с Сервилией, – отозвался потрясенный Брут. – Вряд ли она не права. Она редко ошибается.
– Итак, мой друг, что же мне делать? Возвратиться в Рим, как послушный мальчик, провести курульные выборы и затем уйти в небытие? Или попытаться сделать то, чего от меня ждут предводители Этрурии, и возглавить открытый мятеж против Рима?
Этот вопрос Лепид задавал себе много раз с тех пор, как примирился с фактом, что Рим никогда не позволит ему восстановить процветание Этрурии и Умбрии. Им двигала гордыня и желание выделиться из толпы, пусть даже это толпа римских нобилей.
Со смертью жены его собственная жизнь во многом потеряла ценность. Он до сих пор не понял, почему она покончила с собой. А причина заключалась в том, что ее поступок избавлял сыновей от будущих политических репрессий. Сципион Эмилиан и Луций искренне любили отца, а младший Марк был еще ребенком. Именно младший поддержал традицию Лепидов – мальчик, родившийся в сорочке. Все знали: это значит, что он будет одним из любимцев Фортуны, долгожителем.
Так зачем же Лепиду волноваться за своих сыновей?
У Брута дилемма была иного рода, хотя он и не боялся поражения. Нет, Брут склонялся к мятежу Этрурии, поскольку его восьмилетний брак с патрицианкой Сервилией достиг кульминационной точки: он знал, что она считает его обычным, заурядным человеком, неинтересным, бесхребетным, ничтожным. Он не любил ее, но годы шли, и его друзья и коллеги все более и более ценили ее мнение в политических вопросах. Он понял, что в женской оболочке скрывается уникальная личность, чье одобрение много значит для него.
Например, в данной ситуации она написала не ему, а консулу Лепиду, пренебрегая им, своим мужем. И Бруту было стыдно. Как он теперь понял, ей тоже было стыдно. Если ему нужно реабилитироваться в ее глазах, он должен совершить что-то смелое, высокопринципиальное, выдающееся.
И Брут наконец ответил на вопрос Лепида:
– Думаю, ты должен попытаться сделать то, чего хотят от тебя старейшины, и повести Этрурию и Умбрию на Рим.
"
"– Хорошо, – сказал Лепид. – Я поведу их, но не в этом году, а когда освобожусь от этой дурацкой клятвы.
Когда наступили январские календы, Рим не получил курульных магистратов. Выборов не было. В последний день старого года Катул собрал сенат и сообщил, что фасции необходимо отослать в храм Венеры Либитины и назначить первого интеррекса. Этот временный верховный магистрат назначается только на пять дней как хранитель Рима.
