Его невероятно голубые глаза насмешливо смотрели на нее.
– И кто тут у нас жадный маленький поросенок? – спросил он. – Жадный маленький поросенок должен понимать, правда?
Она захихикала, и он стал ее слегка щекотать. Но вскоре он так захотел ее, что вынужден был подняться с кушетки и отойти.
– Как надоел этот проклятый ребенок! – зло крикнула она.
– Скоро, мой обожаемый котенок, – весело проговорил он. – Давай сначала отделаемся от ребенка Глабриона, а потом постараемся сделать своего собственного.
И действительно, Помпей вел себя целомудренно, чтобы никто, тем более родственники Эмилии Скавры, эти чопорные, надменные Цецилии Метеллы, не могли сказать, что он не самый внимательный и добрый муж. Помпею очень хотелось стать членом этого семейства.
Узнав, что у Мария-младшего любовницей была Преция, Помпей начал посещать ее роскошный дом, ведь он не гнушался чужими объедками, при условии, что их оставил кто-то знаменитый, богатый или ужасно знатный. Кроме того, Преция, несомненно, могла доставить ему значительно более разнообразное сексуальное удовольствие, чего, как он хорошо знал, от Эмилии Скавры ему не дождаться, когда придет ее очередь.
Жены существуют для более серьезной цели – рожать детей. Хотя бедная Антистия была лишена даже этой радости.
Если Помпею нравилось быть женатым – а ему это действительно нравилось, – так это потому, что он обладал счастливым даром знать, как вскружить супруге голову. Он не скупился на комплименты.
Его не волновало, насколько нелепо звучат его слова. Что подумал бы великий понтифик Метелл Пий, если бы до его ушей донеслись все эти благоглупости! (Помпей тщательно следил за тем, чтобы великий понтифик никогда этого не услышал.) Эмилия любила его за веселый добродушный нрав. И все же умница Помпей давал возможность супруге и поплакать, и немного поворчать, и даже наказать его. И если ни Антистия, ни Эмилия Скавра не знали, что он манипулировал ими, пока они воображали, будто это они манипулируют им, то оно и к лучшему.
Все довольны, и никаких ссор.
Благодарность Помпея Сулле за то, что тот отдал ему дочь самого Скавра, принцепса сената, не имела границ. Он-то понимал, что был более чем хорош для дочери Скавра, но мысль о том, что это признал и такой человек, как Сулла, повышала его самооценку. Конечно, Помпей догадался, что Сулла хотел привязать его к себе посредством этого брака, и это тоже льстило ему.
