Ледяной принц, Кай, что не испытывает чувств. Он говорит мне беззвучно:
– Люблю тебя, киса…ты моя, моя, моя киса…ты же предала меня. Ты предала меня…но я люблю тебя. Слышишь?
– Я люблю тебя, – всхлипываю, прижимаясь к стенке. Его взгляд…последний, обреченный, и его уносят за угол. – Я. Никогда. Тебя. Не. Прощу.
Обхватываю себя руками и плачу. Ко мне подходит Кристиан и синеглазый парень, которого зовут Аксель. Они сидели в засаде. Это они помогли мне, спасли меня. Хотя Кристиан все равно вызывает у меня подозрения.
И Аксель тоже. Я никому не хочу и не могу доверять. И не знаю, что будет дальше.
Нет никаких гарантий, что они не очередные «господины», что отвоевали новую игрушку-рабыню для себя. Никаких.
Все они в этом круге на голову конченные. Все извращенные, грязные. Пожиратели душ во главе со Стоунэмом. Но он был МОИМ пожирателем…
– Боже, Мелисса, хватит плакать. Все теперь наладится.
– Леа. Меня зовут Леа, – шепчу я. Глядя на то место, где только что был Кай.
– Теперь все будет хорошо, детка.
Он будет в тюрьме. Тебе выплатят моральные компенсации. Наймут любых психиатров. Самых лучших, самых дорогих. Это хороший финал, милая, – успокаивает меня синеглазый. Я почти не слушаю.
Замечательный финал. Действительно. Я на свободе! Губитель будет наказан.
…Почему тогда так больно? И сколько еще ее будет?
Горечь. Тоска. Сердце по полам.
Мы никогда не будем вместе. Разрыв…а я верила. Я позволяла себе мечтать, что он чудесным образом станет нормальным, и у нас будет дом и трое детей. Это глупость наивной девочки, прихоть.
Мечты жертвы стокгольмского синдрома. Кай внушил мне любовь, я знаю. Это техники, отточенные годами. Программирование марионетки на сильные эмоции и чувства. Он знает, что делает.
Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…
Спаси меня от самого себя.
Мне кажется, что Кай внутри меня. Кричит эти две так многозначащие фразы, которым я не придаю значение. Вспоминаю его двуличие. То, как быстро он способен перевоплощаться из зверя в настоящего мужчину и обратно.
Вспоминаю, что он всегда держал пистолет в левой руке.
И тогда за завтраком, он взял приборы в левую руку…
Боже, почему эти мысли лезут ко мне сейчас, словно тараканы, и кажутся мне такими странными?! То, что он и левша и правша, и почерк у него меняется никак не оправдывает его зверских поступков! Я все, все сделала правильно…
Господи. Но это слишком больно. Я не знаю, как найти в себе силы пережить то, что случилось вчера вечером, и за все эти месяцы, годы со мной.
