— Козу? Он и козу принёс?
— Козу, овцу, барана, десять кур с петухом, пять гусей.
— Господи, как он всё донёс-то? Он же теперь мальчишка совсем!
— С трудом. А по острову — в два захода. А может, и в три, не знаю. Сказал, что овец на пастбище оставил, может, отдельно нёс.
— Да-а… И вот как его после этого ругать?
— За что?
— За тебя.
— Не нужно за меня ругать, я полезная. Очень!
— Полезная, — усмехнулся старейшина. — Наверное. Да ты не стой, садись, тоже поешь, а то у меня кусок в горле застрянет, на тебя глядя.
— Хорошо, — кивнула я. Есть пока не хотелось, так что я налила молока, взяла кусок хлеба и уселась за стол, рассматривая мужчину, сидящего напротив.
Красивый. Очень. Хотя и странно было видеть взрослого мужчину без бороды. Я даже не могла понять, сколько ему лет, не юноша, но довольно молодой. Седых волос не видно, морщин — тоже, зубы вроде все целые, ну, все, какие видно. Хотя… ему же больше тысячи лет! Да, но он же на тысячу и помолодел. Наверное, намного старше остальных был, раз они его старейшиной зовут, хотя и сами старые.
И он не в ребёнка превратился, а во взрослого, значит, сильно старше. Ладно, всё же хорошо, что хоть один взрослый и сильный в этом доме есть, мужские руки в хозяйстве всегда нужны.
— Спасибо, было очень вкусно, — расправившись с рагу, улыбнулся мне старейшина. Улыбнулся! Верно говорят: сытый мужчина — добрый мужчина. Я даже слегка растерялась, потом пробормотала:
— Если хотите, могу еще яичницу пожарить.
— Нет, не нужно, я сыт. А вот утром — с удовольствием.
Или не утром? В общем, когда я проснусь.
Он встал и отнёс тарелку и кружку в раковину. Мужчина! Отнёс тарелку! Я почувствовала, что у меня отваливается челюсть. Мужчины никогда ничего не делают по дому, дом — это забота женщины. Но, видимо, мужчины-драконы отличаются от человеческих не только кошачьими зрачками и отсутствием бороды.
А старейшина, не замечая моего удивления, направился к тому половику, что загораживал вход в следующую пещеру, ту, куда дети ушли спать, а я ещё не бывала.
И в этот момент мы услышали негромкий детский плач.
Мы замерли, прислушиваясь, потому что звук шёл со стороны «двора», и плакать там, вроде, было некому. Старейшина вдруг, словно догадавшись о чём-то, широко улыбнулся и кинулся из «дома», я — следом, а над нами летели два светящихся шарика, освещая дорогу, впрочем, оставленный Нивеной шарик тоже не дал бы сбиться с пути."
"Старейшина первым нырнул в пещеру с яйцами, откуда всё отчётливее раздавался плач, я следом.
