А ума не нажил. Кто ж на скалы те лезет, даже без верёвки? Поморники ж не дураки, гнездоваться там, куда долезть можно! Вот папенька и сказал — раз в голове разума нет, нужно через задницу вбивать. И ведь помогло.
— Но если и побои для вас норма, но что же тогда тебя расстроило?
— Норма? Маленькую девочку, головой об стену — это не норма. Но даже не это меня расстроило. Их же голодом морили, понимаешь? Ты видел, как они на еду набросились? У них же все рёбра сосчитать можно. И это при том, что еды в той семье — завались, никто куски хлеба не считает.
Ты же видел эту жирную свинью и её поросят.
— Видел. Как ты их…
— А как еще назвать? Что по виду свиньи, что по поведению. Хотя, нет, свиньи не станут специально кого-то мучить, только люди. Знаешь, у нас семья небогатая, но никто не был голодным. Пусть мясо или там сладости какие — только в праздники, да и то чуток, но уж хлеба, каш, овощей всяких — всегда вдоволь, рыба, опять же, вольная. А здесь… Шорник — это хорошее ремесло, доходное, видишь, аж в город товар возит.
Хродвина эта орехи жрала, ты видел? А мы, сколько ехали — ни разу орешник не видели, значит, покупные. А дети голодали. Это ж кем надо быть, чтобы своих детей закармливать, как на убой, а сиротам лишнего куска хлеба не дать? Не от своих отрывать, не последнее делить, а того, что вдосталь и даже сверх того — куска пожалеть! Как её только земля носит!
— Мне кажется, она озлоблена на весь мир. Ты сама слышала, как ей пришлось себе мужа раздобыть, наверное, её с детства дразнили, парни внимания не обращали.
И теперь для неё все — враги. С одной стороны те, кого она любит, то есть, она сама и её дети, а с другой — все остальные, на которых она отыгрывается за все свои прошлые обиды. А эти дети перед ней совершенно беззащитны, вот она и тиранила их, как могла.
— А может, она просто завидовала Базилде? Та и сейчас симпатичная, а по молодости, наверное, красавицей была. И мужа ей не пришлось под ружьём в храм вести. И дети у Базилды красивые, и муж завидный.
— Кутберт — завидный муж?
— Думаешь, все вокруг знали, что он лентяй и руки распускает? Саннива говорила, что он раньше таким не был, ну, лентяем, наверное, был, да откуда ж Хродвине знать, виделись-то, поди, только по семейным праздникам, свадьба, там, или рождение детей. Зато все знали, что Кутберт — пасечник. А это даже лучше, чем шорник, доходнее. Вот и завидовала. А теперь на её детях отыгралась.
— Может быть. Вряд ли мы это когда-нибудь узнаем.
