– Не бойся, красавица, ничего с тобой не случится, – преодолел Рыжков подступившую к горлу хрипоту.
– Дяденька, пустите меня, – все дальше в глубину сарая отступала Полина. – У меня ни тятеньки, ни маменьки нет. Побойтесь Бога!
Рука Рыжкова по-хозяйски полезла под легкий сарафан, крепкие пальцы ухватили девичье бедро, – он невольно сглотнул, почувствовав упругость девичьего стана.
– Не ерепенься, гордиться должна, что тебе такой гарный хлопец достался. Не всем бабам так везет.
Полина попыталась вырваться из объятий, освободиться от грубых мужских рук, жадных в своем желании, но оказалась бессильной – цепкие пальцы все выше поднимались по голому бедру к самому паху.
– Дяденька, ведь вы же боец Красной армии, как же так можно?!! – пыталась усовестить его Полина.
– А ты думаешь, что красноармейцы любить не могут? Уж лучше пусть тебя красноармеец поимеет, чем какой-нибудь фриц… Не бойся, девонька, больно не будет, я постараюсь. Я в этом деле мастер…
Рыжков все сильнее прижимал к себе Полину, не давая ей пошевелиться.
– Отпустите, – пыталась освободиться девушка. – Я сейчас закричу.
– А вот этого не нужно, – строго наказал Рыжков, – шум нам ни к чему.
Неожиданно он ударил Полину ниже грудной клетки. Девушка согнулась, не в силах пошевелиться, тщетно пытаясь вдохнуть живительный глоток воздуха. Не получалось – дыхание перехватило, в глазах застыли ужас и отчаяние от неизбежного.
– Вот так оно будет лучше, – удовлетворенно произнес Рыжков.
– А то брыкаться надумала. Мы там на фронте кровь свою проливаем, за весь трудовой народ воюем, а бабы нам в любви отказывают! Это что же такое получается? Завтра нам в атаку идти, могу ведь и погибнуть. А ты меня лаской обогреешь, и помирать легче будет… А потом я партийный, неужели коммунисту в его просьбе надо отказывать? Ой, как нехорошо, чему тебя в школе учили?
Он подхватил девушку на руки и положил ее поверх одеяла. Полина, не сумев отдышаться, с ужасом наблюдала за тем, как Рыжков беззастенчиво шарит по ее бедрам, по животу, уверенно и торопливо задирая сарафан к самому ее подбородку.
Некоторое время он просто смотрел на стройные девичьи ноги, еще не успевшие познать ласку мужских рук, потом суетливо принялся расстегивать брюки.
– Ай, хороша, чертовка! Как только немцы на тебя такую не позарились? Из своей глуши, наверное, не вылезала.
Навалился на нее всем телом, почувствовал прохладу девичьей кожи.
