– Ах вы, ироды! – бросилась девушка с кулаками на шагнувшего вперед гауптштурмфюрера. – Вот тебе! Вот! – она старалась достать кулачками до лица немца.
– Но-но, девонька, – оттащил девушку Рыжков. – Так нельзя, он же пленный. Что же это будет, если мы всех пленных так колотить станем?
– А как они с нашими пленными поступали? – неожиданно яростно вспылила Полина. – У нас там за деревней в сорок втором лагерь для военнопленных был, так они их, ироды, всех постреляли!
– Что я могу сказать, – кашлянул в кулак Рыжков.
– Сволочи, одним словом!
– А в прошлом году четверо красноармейцев из плена бежали, до партизан хотели дойти, в Святичах спрятались, в трех километрах отсюда, так немцы с полицаями прознали, больших и малых в амбар согнали, соломой обложили и подожгли. Никто не уцелел! Да я бы этих гадов!
– Хватит, девонька, – Рыжков оттащил разгневанную девушку от гауптштурмфюрера Штольце. – Нам еще до штаба его довести нужно. Посиди здесь, успокойся!
– Они же столько наших поубивали, – не сдавалась молодая хозяйка, едва сдерживая слезы.
– Брата моего убили, когда он со школы шел. А ему только пятнадцать лет было. А другого брата в Германию угнали. Батьку застрелили. Ему немец что-то кричит, а он совсем не слышит. Он ведь с Империалистической еще оглох. Так немец застрелил его и дальше пошел. Теперь у меня ни батьки, ни мамки нет, – прикусила губу девушка, готовая разрыдаться.
– Да успокойся ты наконец! – прикрикнул на нее Рыжков. – Никуда они не денутся от нашего народного гнева, мы их всех к ответу призовем.
Ни один гад от нашего возмездия не уйдет!
– Лютовали здесь немцы, – глухо произнесла девушка.
– Ох, вижу, с характером ты, девка. Это хорошо! Не пропадешь. Разберемся мы с ними. Ну что, хозяйка, уважишь – принесешь нам молочка? Такого, чтобы скулы от холода сводило.
– В подполе у нас молоко, сейчас принесу, – поднялась Полина и ушла в соседнюю комнату. Громко хлопнула крышка погреба. Через несколько минут она вернулась с глубокой крынкой. – Пейте, оно холодное, свежее.
Сегодня у бабки Дуси на репу обменяла.
– Ох, молодец ты, девонька, – осторожно принял из девичьих рук крынку Рыжков. – Посудина какая холодная. – Прильнув к глиняному краю бесцветными губами, он принялся жадно пить. Оторвавшись, проговорил: – Жирное, сытное, как будто отобедал.
– Рыжий, ты бы не все выпивал, другим оставь, – протянул руки Феоктистов. – Все нахваливаешь, а нам бы самим убедиться!
– Держи, – передал ему Рыжков крынку с молоком.
