Если невестка гипотетического Бориса Игнатьевича не окажется настолько жестокой, чтобы не позволить ему постоянно заглаживать чувство вины своей идиотской перфекционистской реальностью.
А где наш поцелуй? Хотя я так широко улыбалась, что целоваться было бы просто неудобно. Возможно, Стас поэтому и тянул?
– У мальчика вообще куча недостатков, с которыми придется смириться. Ты сказал «невестка»? Так сразу уверен, что отец одобрит?
– Уже одобрил. – Стас все еще не определился, что делать с одеялом, – то ли укладывать в вещи, то ли, наоборот, начинать распаковывать.
– Папа сказал, что кто-то из Стрельцовых все-таки должен был забрать кого-то из Луговых, чтобы восстановить историческую справедливость.
– Это он утром после моего звонка сказал?
– Почти. Перед юбилеем.
Я не удивилась, но покачала головой.
– И тогда почему ты так долго тянул? Не стыдно над виноватым папой всю жизнь издеваться?
– А я тогда сделал вид, что не понял, о чем он говорит. Так было проще.
– Стас, мы теперь никогда друг на друга смотреть не будем?
Он недолго помолчал, но потом произнес медленно:
– Полина, кое-что еще скажу, а затем посмотрю на тебя.
Только одно, но ты послушай до того, как посмотришь на меня. Я ничего не могу гарантировать. После суда снова еду на обследование – это паранойя семьи, но я поеду. И так будет, возможно, всегда.
– Знаю, – ответила я. – Ты кого решил испугать, Стас? Может, тебе все-таки образованием заняться, раз ты самые толстые намеки никак не понимаешь? И я не вижу ничего плохого в паранойе твоей семьи.
Почему бы не контролировать ситуацию, если есть возможность?
– Подожди, не спеши. Вот сейчас эту секунду затянем, потому что потом я уже не смогу остановиться. Я три года убеждал себя, что без тебя могу. Но если допущу мысль, что мне без тебя нельзя, то после никак иначе думать не получится.
– А разве ты мог? – я спросила тише. – Разве ты стоял бы сейчас здесь, если мог?
Он кивнул одеялу, этим напомнил себе о нем, откинул почему-то на пол и наконец-то повернулся.
Уже без оценки и боязни быть остановленным преодолел расстояние в два шага и притянул меня к себе. Я закрыла глаза до того, как почувствовала его губы. Два предыдущих раза не считаются. И этот поцелуй пусть будет первым. И ничего, что получилось сумбурно, почти до злости яростно и ненормально голодно. Мы целовались в первый раз так, как будто в последний. Отстранялись, рвано дышали, прижимались лбами, пытались что-то говорить, но снова срывались в поцелуи.
