Вельдман не реагирует на услышанное и молча смотрит на него с асфальта. Судя по подтекам крови на его губах и подбородке, у неприкосновенного депутата Государственной Думы сломан нос.
Мое тело — безжизненный ствол дерева. Я даже не сразу чувствую то, как ладонь Саввы ложится мне на поясницу и тянет вперед.
— Теперь можем ехать домой.
54
Весь следующий день проходит для меня в пиковом напряжении. Каждую минуту я жду звонка из полиции с требованием приехать, чтобы дать показания против Саввы. Страница поисковика с лентой последних новостей сродни минному полю.
Всякий раз как я ее открываю, подспудно жду, что мои нервы взлетят на воздух при виде заголовка «Вчера был жестоко избит депутат Государственной Думы». Я не спала всю ночь, думая о том, насколько серьезны травмы, полученные Вельдманом, и чем вчерашний инцидент может грозить Савве. Дима ведь не Вика и даже не Гордиенко. В его руках — рычаги власти и его эго серьезно ущемлено. Чем не повод осложнить Савве жизнь?
Мое потерянность усугубляется тем, что нет ровным счетом никого, с кем я могла бы обсудить происходящее.
Савва обязательно найдет слова, чтобы убедить меня в естественности случившегося, а я обязательно приму во внимание его психическую особенность. Но так неправильно. У Саввы есть оправдание в виде социопатии, а чем оправдать себя мне, молча проглатывающую жестокость его поступков? Финансы, ум и предусмотрительность могут еще долго помогать ему уходить от уголовной ответственности за избиения людей, но как быть мне? Когда в моей голове прозвучит финальная сирена? Савва ведь не пытается с собой бороться.
На моей памяти, он переступил через себя лишь однажды, когда ушел из моей квартиры. В остальном же он комфортно существует в своем антисоциальном видении мира.
Дважды за день я поднимаю трубку, чтобы набрать Вельдману, и оба раза слабовольно отказываюсь от этой идеи. Я бы узнала, если бы с ним случилось что-то непоправимое — из новостей или от Дианы, которая общается с Викой, в конце концов. Но тревога не отступает, распуская во мне свои корни, и мне требуется ее заглушить.
Тогда я звоню Никите. Просто узнать, все ли с ним в порядке, чтобы подбросить кусок хлеба в пасть своей оголодавшей совести.
Никита берет трубку с шестого гудка, тон прохладный и отстраненный.
— Слушаю.
По-крайней мере, говорит он внятно и четко. Не похоже, что страдает от недостатка зубов во рту.
— Привет, Никит, — стараюсь говорить легко и спокойно. — Я просто так звоню. Хочу узнать, все ли у тебя в порядке.
