Если бы кто-то взялся экранизировать этот момент, то актер, исполнявший роль Саввы, подпрыгивал бы на месте и разминал шею.
— Да, я назвал тебя червем, Дима. Отвык от такого в стенах Госдумы?
Позади слышится ленивый шаркающий звук. Вельдман спускается. Идиот. Что мне делать, мать его?
— А ты вообще кто? — он намеренно растягивает слова, чтобы усилить издевку в них. — Мажорик, спускающий деньги умершего папы? Сопляк, трахающий мою жену? Чем ты, кроме этого прославился?
— Быдло, — с удовольствием произносит Савва, раздвигая губы в плотоядной улыбке.
— Всегда одно и то же. Люди вроде тебя ошибочно полагают, что только статусу позволительно разбрасываться оскорблениями. Если тебя в машине ждет водитель, то тебе лучше позови его, Дима. Потому что я собираюсь хорошо потоптаться на твоих костях.
— Савва, хватит, — я встаю перед Саввой, чтобы закрыть ему вид приближающегося Вельдмана. — Он пьян, неужели ты не видишь?
— Ты же знаешь историю моего детства, Мирра, — безо всякого сожаления произносит он, едва взглянув на меня.
— Пьянство для меня не оправдание, а хороший повод.
— Это ты видел? — пары алкоголя, смешанные с запахом туалетной водой, оказываются совсем близко. Отшатнувшись, я вижу, что Вельдман держит в руке развернутую красную корку. — Только коснись меня — и сядешь надолго, отморозок.
— Про отморозка ты правильно подметил.
Я давлюсь немым криком и жмурюсь до рези в глазных яблоках, потому что Савва выверенным движением бьет Вельдмана в лицо. Хрустко, наотмашь, с удовольствием.
Всего в метре от меня.
Отлетев на несколько шагов назад, Дима ударяется спиной об лестничные перила и с глухим ревом оседает на асфальт. Нога в дорогом глянцевом ботинке некрасиво выгнулась, брючина задралась, демонстрируя высокие черные носки. Удостоверение, ставшее бесполезным, валяется неподалеку.
— Видишь? Не всем в этом мире есть дело до твоей неприкосновенности, — иронично произносит Савва, одергивая натянувшуюся на плече рубашку. — А ты, оказывается, обо мне знаешь.
Знаешь и все равно сюда пришел. Выпил, чтобы набраться храбрости или просто потянуло на приключения? Хотя сути это не меняет.
— Хватит… — я захлебываюсь собственным голосом и подступившими слезами. Он снова его бьет, теперь уже ногой. Совсем как тогда, с охранниками. Но если с ними он действовал безэмоционально, но сейчас от него исходит самая настоящая ярость. Не знаю, что это: ревность, злость за брошенные Вельдманом оскорбления, или же в нем оживает прошлое.
