А у новой меня… Ну, какие могут быть планы у убийцы?
Насчет людей, живущих в доме, я не беспокоилась. Старик терпеть не мог посторонних на территории, а потому прислуга была приходящей, а для охраны оборудовали отдельно стоящий домик. Который как раз и пустовал сейчас.
Очень кстати.
- Что, дядя Дима, денег на охрану перестало хватать?
Старик опять хрюкнул. Сглотнул, тараща на меня глаза. И явно не веря тому, что видит.
- Люська… - выдохнул он наконец, опять попытался подняться, но я не позволила. Шагнула, уперлась ногой, обутой в жесткий грубый ботинок на подошвах с протектором и шипами, прямо ему в животяру.
- Я сказала, сидеть. И не вздумай дергаться. А то ниже надавлю.
- Че тебе надо, сучка?
Он смотрел на меня, снизу вверх, глаза с налитыми кровью белками выглядели мерзко, пах он еще более отвратно… Я напряглась, боясь, что стошнит. Надо заканчивать.
- Да вот, посмотреть на тебя пришла.
- Посмотрела?
- Да. Ты стал еще сильнее вонять.
- Зато ты, я смотрю, в порядке.
- Не твоими молитвами.
- Уверена? Да ты, сука, радоваться должна, что я тебя в дом взял!
Я задохнулась, в глазах стало красно.
Радоваться? Я? Радоваться? Правда, что ли?"
"Не сдержалась, пнула в грудь, метя в солнечное сплетение.
Он захрипел, повалился боком на пол. Я, не останавливаясь, добавила еще по почкам. На каждый удар он хрипел, а я…
А я плакала.
- Сука, тварь! Сука, сука, сукааааа!!!
Когда я остановилась, он уже не хрипел.
Отошла от него, уселась прямо на пол, привалилась к стене, закрыв лицо руками и захлебывась плачем.
Неожиданно пришло понимание, что все зря. Что я могу его убить. Могу сделать ему очень-очень больно, гораздо больнее, чем сейчас! Могу ему яйца отрезать, сжечь заживо!
Но это ничего не решит.
И мне это никак не поможет.
Потому что то, что произошло… Этого уже не изменишь. Оно уже было. И оно со мной навсегда.
Грудь запекло такой острой болью, что я даже замерла на секунду, пережидая приступ.
Мелькнула мысль, что я могу тут умереть. И стало смешно.
Стоило только представить глупость ситуации.
Убийца пришла убивать. И сама умерла. А жертва ее – выжила.
Я же Старика не прикончила. Так, попинала по ребрам. Шкура толстая, выживет.
А я?
А я – не выживу.
Я – уже мертвая.
И этого не изменить ничем. Ни попыткой в справедливость, ни его смертью, ни гипотетической возможностью засадить эту тварь за решетку…
Ничем.
Он ничего не поймет. Ни одной искры раскаяния в вылупленных глазах. Только страх за свою шкуру. Он не человек, животное.
